Я стояла в дверях с пакетами из магазина и не знала, что ответить.
---
До этого всё шло по нарастающей, но я убеждала себя, что это просто старость. Забывает, где положила очки — ну и что, я тоже забываю. Путает дни недели — так она всю жизнь путала. Иногда называет меня Людой — это её сестра, умерла лет двадцать назад. Ну, оговорилась.
Диагноз поставили в апреле. Деменция, умеренная стадия. Невролог сказала спокойно, как про погоду: прогрессирует, не лечится, нужно думать об уходе.
Я тогда кивнула и сказала, что справлюсь.
Муж промолчал. Умный человек.
---
Первые месяца три я действительно справлялась. Приезжала каждый день после работы, готовила, убирала, следила за таблетками. Мама была в целом спокойная, просто путалась. Иногда принимала меня за свою маму, иногда за соседку Зину. Иногда вдруг узнавала и говорила:
— Танечка, ты похудела, ешь плохо.
И я чуть не плакала от счастья каждый раз.
Но потом начались ночи.
Она переставала понимать, что ночь — это ночь. Вставала в три, в четыре, начинала собирать вещи. Говорила, что надо ехать на вокзал, что опаздывают. Куда — непонятно. Я стала оставаться ночевать. Потом просто переехала.
Муж терпел. Дети — им тогда было одиннадцать и пятнадцать — видели меня урывками.
---
В сентябре мама начала бояться плиты. Говорила, что там кто-то живёт. Включала конфорки, пытаясь «выгнать». Я убрала все спички, перекрыла газ на всякий случай, купила электрочайник. Поставила замки на все шкафы, потому что она искала «того, кто прячется», и вытаскивала всё подряд.
Однажды я приехала и нашла её в коридоре. Она сидела на полу и держала в руках большой кухонный нож. Просто держала, смотрела на него.
— Мам, дай сюда.
— Не дам. Это мой.
— Мам, ну дай, я уберу.
— Ты кто такая вообще? — и посмотрела на меня с такой злостью, что я отступила.
Я убрала все ножи. Потом убрала ножницы. Потом убрала стеклянные банки, потому что она начала их бить — говорила, что выгоняет кого-то.
---
Я пошла в социальную службу. Там мне объяснили, что есть очередь на патронажную помощь, и она движется небыстро. Позвонила в несколько частных пансионатов — цены такие, что я присела. От сорока тысяч в месяц. Моя зарплата — пятьдесят пять. Плюс ипотека. Плюс дети.
Врач в поликлинике сказала: «Ну, вы же понимаете, что дома с такими лучше». Я спросила, что значит «лучше» и для кого. Она посмотрела в бумаги и не ответила.
---
Критическая точка случилась в феврале.
Я приехала утром, мама не открывала. Минут двадцать звонила, стучала, потом вызвала слесаря. Зашли — она стояла посреди кухни, в зимнем пальто, с сумкой. В квартире было плюс восемь, она открыла все окна.
— Мам, ты что делаешь?
— Проветриваю. Здесь дышать нечем.
Я закрыла окна, стала снимать с неё пальто. Она вдруг начала кричать. По-настоящему, громко, на весь подъезд. Что я чужая, что я пришла её ограбить, что она сейчас вызовет милицию.
Потом схватила табурет.
Она весит сорок восемь килограмм. Маленькая, сухая. Но табурет подняла и замахнулась. Я успела отскочить.
Мы смотрели друг на друга. Она — с табуретом. Я — у стены.
Это была не мама. Совсем не мама.
---
Я позвонила мужу прямо оттуда, из коридора, пока она успокаивалась в комнате.
— Я не могу больше, — сказал я. — Не физически. Я перестаю быть человеком.
Он приехал через сорок минут. Первый раз за всё это время.
Мы сидели на лестничной клетке и разговаривали три часа. Впервые за полгода я говорила с живым человеком, а не сама с собой.
---
Пансионат нашли через знакомых. Не дешёвый, но и не заоблачный — двадцать восемь тысяч, плюс её пенсия покрывала часть. Я продала мамину дачу — она всё равно туда уже три года не ездила. Хватило на год вперёд.
Когда везли её туда, она спала в машине. А я смотрела в окно и думала, что предаю её.
Потом зашла в пансионат, познакомилась с персоналом. Там была женщина, санитарка, лет пятидесяти. Она так разговаривала с мамой — спокойно, ласково, как будто всю жизнь её знала. Мама взяла её за руку и пошла.
Меня она не заметила.
---
Я езжу туда по воскресеньям. Иногда мама улыбается, когда я вхожу. Иногда спрашивает, кто я. Однажды назвала меня Людой.
Я сказала: да, Люда, привет.
Мне до сих пор кто-то говорит — как ты смогла сдать мать? А я думаю: а как я смогла бы дальше? Кому от этого было лучше — ей, которая меня не узнавала и боялась, или мне, которая перестала узнавать саму себя?
Я не знаю правильного ответа. Наверное, его нет.
Напишите в комментариях — если бы это были ваши родители, вы бы смогли? Мне правда важно знать, что думают другие.