Его звали Артём. Практикант в нашей больнице, третий курс медицинского, розовые щёки и дрожащие руки. Именно он дежурил той ночью, когда у меня начались схватки на двадцать шестой неделе. Именно он что-то напутал с дозировкой, что-то не то сказал врачу, что-то не так записал в карту. Я не знаю всех деталей до сих пор. Знаю только, что моих девочек не стало.
Близнецы. Мы с Костей уже придумали им имена — Маша и Соня. Маша в честь моей бабушки, Соня просто потому что красиво.
После этого я три года не могла зайти в больницу без таблеток. Ещё два года ходила к психологу. Костя держался рядом, хотя ему тоже было не легче. Мы пытались снова — четыре попытки ЭКО за восемь лет, одна замершая беременность, одна внематочная. Я уже почти смирилась. Уже почти решила, что мы будем просто вдвоём, и это тоже нормально, и мы справимся.
Про Артёма я не забывала. Находила его в интернете иногда — просто чтобы знать, где он. Он стал врачом. Работал в детской больнице в Екатеринбурге. Это была отдельная пытка — думать, что он лечит чужих детей, когда мои лежат на кладбище в маленьких белых гробиках.
Злость на него была единственное, что я берегла как что-то своё.
---
Беременность наступила сама, неожиданно, в сорок один год. Я не верила тесту, купила ещё три. Потом ещё два. Потом просто стояла на кухне и смотрела в стену.
Всю беременность я провела в страхе. Каждое утро просыпалась и первым делом прислушивалась к себе. Каждый поход к врачу — с Костей за руку, потому что одна не могла.
Вела меня замечательная женщина, Ирина Павловна, опытная, спокойная, из тех, кто умеет одним словом остановить панику. На тридцать второй неделе она ушла на больничный — что-то с сердцем. Меня передали другому врачу.
Я пришла на приём. Открыла дверь кабинета.
За столом сидел Артём.
Я его узнала сразу. Он стал старше, появились залысины, очки. Но это был он. Сомнений — ноль.
Он поднял глаза от бумаг. И тоже узнал. Это было видно по тому, как у него изменилось лицо. Не испуг даже — что-то другое. Как будто он давно ждал этого момента и боялся его.
Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга.
У меня внутри всё онемело. Пятнадцать лет я знала, что скажу ему при встрече. Пятнадцать лет репетировала. И вот он сидит в метре от меня — и я не могу выдавить ни слова.
— Я вас знаю, — сказал он тихо. — Я помню вас.
— Я тоже вас помню, — ответила я.
Он встал. Не знаю зачем — просто встал. Может, чтобы не сидеть, когда говоришь такое.
— Я каждый год в этот день думаю о вас. О вашем муже. Я не имею права просить прощения. Я знаю это. Но я думаю о вас каждый год.
Голос у него не дрожал. Он просто говорил — ровно, как человек, который много раз произносил это внутри себя.
Я не заплакала. Я ожидала, что заплачу — или закричу. Но вместо этого я почувствовала что-то странное. Как будто что-то тяжёлое, которое я несла очень долго, вдруг стало чуть легче. Не исчезло. Но легче.
— Вы хотите, чтобы я позвала другого врача? — спросил он. — Я понимаю. Я попрошу коллегу.
Я посмотрела на него. На его руки, которые лежали на столе. Они больше не дрожали.
— Нет, — сказала я. — Не надо.
Не знаю, почему я так сказала. Может, потому что видела перед собой не того испуганного мальчика с розовыми щеками, а человека, который пятнадцать лет живёт с этим. Как и я.
Он осмотрел меня молча, профессионально, аккуратно. Сказал, что всё хорошо, что малыш развивается нормально, что нужно прийти через две недели.
Когда я уходила, он сказал мне в спину:
— Я желаю вам счастья. Вам и ему.
Я не обернулась. Просто кивнула и вышла.
---
Костя родился в мае, в восемь утра, с таким ором, что медсестра засмеялась и сказала: «Голосистый будет». Три килограмма восемьсот. Весь в морщинах, красный, с тёмным пушком на голове.
Я держала его и не могла поверить, что это происходит со мной.
Про Артёма я Косте-мужу не рассказывала долго. Рассказала только через полгода, ночью, когда сын наконец уснул и мы сидели на кухне с чаем.
Костя долго молчал. Потом сказал:
— Ты правильно сделала, что не ушла.
Я не знаю, простила ли я Артёма. Это не то слово, наверное. Просто в какой-то момент я поняла, что злость — это не память о моих девочках. Память — это они сами. И она никуда не делась. Просто рядом теперь есть ещё кое-что.
Маленький, весь в морщинах, с тёмным пушком. Орёт на весь дом.
---
Если у вас есть кто-то, на кого вы злитесь уже много лет — я не говорю, что надо прощать. Я просто думаю: а что вы несёте вместо этого? Напишите в комментариях, если хочется.