РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Июнь выдался на славу. Травы поднялись в рост человеческий, и луга за деревней стояли зелёные, сочные, с вкраплениями ромашек, колокольчиков и тех самых кукушкиных слезок, что цвели теперь на опушках, синими пятнами разбежавшись по склонам. Жара спадала только к вечеру, когда солнце уходило за лес и от реки тянуло прохладой, сыростью, запахом тины и кувшинок. По ночам громко квакали лягушки, и где-то на дальних болотах плакала выпь, и эти звуки смешивались с дыханием земли, которая жила своей полнокровной, летней жизнью.
В доме Герасима всё переменилось. С приходом Верки в избе стало как-то светлее, что ли.
Не то чтобы Матрена плохо управлялась, но годы брали своё, а тут появились молодые руки.
Верка вставала чуть свет, топила печь, ставила тесто, выхаживала кур, полола грядки.
Работала она молча, споро, без суеты, и всё, за что ни бралась, спорилось в её руках. Матрена сначала присматривалась, принюхивалась, но скоро привыкла, а потом и вовсе стала привечать Верку, как родную.
— Ты бы отдохнула, Вер, — говорила она, видя, как та хлопочет. — Не надрывайся.
— Успею отдохнуть, Матрёна Васильевна, — отвечала Верка, вытирая пот со лба. — Мне работа в радость.
Герасим тоже оценил новую жилицу. Молчаливый, себе на уме, он редко высказывал своё мнение, но однажды за ужином, когда Верка подала ему миску щей, кивнул:
— Спасибо. Хорошая ты баба. Работящая.
Верка покраснела, уткнулась в тарелку, и этот румянец, робкий, девичий, не ускользнул от Матрены. Старуха переглянулась с мужем, но ничего не сказала, только вздохнула. Она знала, что так, как сейчас, дальше продолжаться не может. Нельзя, чтобы чужая баба жила в доме, невенчанная, без угла, без имени. Деревня — не лес, здесь всё на виду, и каждый взгляд, каждый шёпот за спиной ложится на душу тяжёлым грузом. Но пока молчали, ждали, присматривались.
Силантий вернулся из леса другим. Не то чтобы он стал говорить больше, но в нём появилась какая-то собранность, спокойствие, которого раньше не было.
Он работал с утра до ночи: пахал, боронил, сеял, чинил заборы, крыл сарай. Герасим, глядя на него, только головой качал:
— И откуда в тебе силы такие, Силантий? Леший, что ли, подпитывает?
— Работать надо, Герасим Палыч, — отвечал тот. — Земля любит, когда на неё не плюют.
А Верка всё время была рядом. Она не навязывалась, не лезла с разговорами, но стоило Силантию взяться за какое дело, как она тут как тут: подаст, подержит, поднесёт. На сенокосе она грела за двоих — коса у неё в руках ходила ровно, и трава ложилась ровными рядками, словно прошитая ниткой. Силантий посмотрел на неё тогда, улыбнулся краем рта.
— Откуда умеешь? — спросил.
— Жизнь научила, — коротко ответила Верка, не поднимая глаз. — Муж в тайгу ушёл, я одна за всё отвечала. И косить, и пахать, и дрова колоть — всё сама.
Силантий помолчал, потом сказал:
— Теперь не одна.
Верка покраснела, быстро нагнулась, делая вид, что поправляет сено. А Силантий пошёл дальше, и шаг его стал легче, словно гора с плеч свалилась.
****
По вечерам они часто сидели на крыльце. Герасим курил самокрутку, Матрена вязала, Дёмка с Сёмкой возились в пыли у калитки, и только Силантий с Веркой сидели тихо, глядя, как заходит солнце.
Никто не заговаривал о главном, но воздух между ними был особенный, тягучий, как мёд.
Однажды, когда ужин кончился и Герасим ушёл в сарай, а Матрена укладывала внуков спать, Верка и Силантий остались вдвоём. Луна уже поднялась над лесом, и двор залило серебряным светом. Верка сидела на ступеньках, обхватив колени руками, и смотрела на звёзды.
— Силантий, — сказала она тихо, — а ты не жалеешь, что привёл меня?
— Нет, — ответил он сразу.
— А люди что скажут? — Она повернулась к нему, и в её глазах, больших, тёмных, он увидел страх. — Я чужая здесь. И ты… ты ещё не отошёл от Алевтины.
Силантий долго молчал. Он думал о том, что сказать, как объяснить то, что сам до конца не понимал. Алевтина была для него как рана — болела, ныла, но постепенно затягивалась. Верка же была как тихая вода, в которой можно утонуть незаметно, без крика, без шума.
— Не отошёл, — сказал он наконец. — Но и не вернусь. Та жизнь кончилась. А новая… новая, может, только начинается.
Верка вздохнула, положила голову на колени. Силантий смотрел на неё, на её тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на худенькие руки, и чувствовал, как что-то тёплое, давно забытое, поднимается в груди.
Он протянул руку, коснулся её волос. Она вздрогнула, но не отстранилась.
— Вер, — сказал он, — я не умею красиво говорить. Я мужик простой. Но если ты согласна… я бы хотел, чтобы ты со мной была. Насовсем.
Она подняла голову. В лунном свете лицо её казалось совсем бледным, только глаза горели.
— А как же твои дети? — спросила она. — Они примут меня?
— Дёмка — парень серьёзный, ему время надо. Сёмка добрее, он примет. А ты… ты им матерью не будешь, они свою мать помнят. Но другом, помощницей — будешь.
— Я согласна, — выдохнула Верка, и слёзы брызнули из её глаз. — Я так давно одна… так давно ждала…
Он обнял её, и она прижалась к нему, маленькая, хрупкая, вся дрожащая, и ему показалось, что он держит в руках птицу, которую надо согреть, уберечь, не дать улететь. В избе скрипнула дверь — это Матрена выглянула, увидела их, и тихонько, чтобы не спугнуть, ушла обратно, улыбаясь в темноту.
****
На другой день, когда Силантий уехал в поле, Матрена подсела к Верке, которая стирала бельё у ручья.
— Вер, — сказала она, отводя глаза, — ты прости меня старую, но скажу как есть. Не дело это, что ты у нас в доме живёшь без имени. Люди языками чешут, да и негоже это — ни тебе, ни ему.
Верка опустила руки в воду, покраснела.
— Я знаю, Матрёна Васильевна. Мы вчера с Силантием говорили. Он сказал…
— Что сказал? — Матрена насторожилась.
— Сказал, что хочет, чтобы я с ним была. Насовсем.
Матрена перекрестилась.
— Слава тебе Господи. А ты?
— А я согласна, — тихо сказала Верка. — Только боюсь, что люди осудят. Недавно ведь Алевтина ушла, а он уже…
— Люди всегда осудят, — перебила Матрена. — Им лишь бы языками почесать. А вы живите, как сердце велит. Вы оба — люди хорошие. Господь вас простит.
Она помолчала, потом добавила, глядя на воду:
— А Алевтина… она сама свой путь выбрала. И мы её не прогоняем, она сама не идёт. А ты, Вер, к нам уже привыкли. И Дёмка со Сёмкой — глядишь, тоже привыкнут.
Верка заплакала, уткнувшись в мокрое бельё. Матрена погладила её по голове, как маленькую.
— Будет, будет. Всё образуется. Ты главное — терпение имей. Они хорошие у нас, только обиженные.
****
Вернувшись с поля, Силантий первым делом нашёл Дёмку. Мальчик сидел на завалинке, строгал ножичком новую птичку — для Нади, как сказала бабка, но пока не доделал. Силантий сел рядом, помолчал.
— Дём, — сказал он, — поговорить надо.
Мальчик насторожился, отложил ножик.
— Про Верку? — спросил он прямо.
— Про Верку. Ты же видишь, она человек хороший. Работает, старается. И я… я хочу, чтобы она с нами осталась.
— А мамка? — Дёмка поднял на него глаза, и в них была боль, которую он прятал все эти месяцы. — Она не вернётся?
— Не знаю, — честно сказал Силантий. — Может, и вернётся. Но мы её не прогоняем. Только и у нас своя жизнь. Я не могу один быть. И вам с Сёмкой нужна женщина в доме.
— У нас есть бабка, — упрямо сказал Дёмка.
— Бабка старая. Ей помогать надо, а не на неё надеяться. А Верка молодая, сильная. Она вас не обидит.
Дёмка молчал, теребя край рубахи. Потом сказал глухо:
— Я не буду её мамой называть.
— И не надо, — сказал Силантий. — Зови Верой. Или тётей Верой. Как хочешь.
Мальчик кивнул, встал и ушёл в дом. Силантий смотрел ему вслед, и на душе у него было тяжело, но он знал, что сделал правильно.
Сёмка принял Верку легче. Он вообще был проще, открытее, и ему нравилось, что тётя Вера печёт такие вкусные лепёшки и рассказывает сказки — не как бабка, по-другому, с какими-то новыми словами. Он уже через неделю начал называть её «тётя Вер», а когда она уходила в огород, бежал следом, цеплялся за юбку и помогал полоть морковку, выдирая сорняки вместе с полезными ростками.
*****
А в доме на краю деревни, у Ермолая, жизнь тянулась своя, тяжёлая, безрадостная. Алевтина кормила Надю, качала её в самодельной люльке и всё чаще думала о том, как всё могло бы быть иначе. Она знала уже, что Силантий привёл Верку, что та живёт у родителей, что, поговаривают, скоро свадьба. Больше всего её мучило даже не это — она сама оттолкнула его, сама выбрала Ермолая, — а то, что сыновья, её сыновья, привыкают к другой женщине. Она слышала от соседок, что Дёмка с Веркой ходит в лес по грибы, что Сёмка называет её тётей.
— Тётей, — шептала Алевтина, глядя на спящую Надю. — А меня они мамой зовут?
Она не знала. Она боялась подойти к родному дому, боялась встретить отцовский взгляд, боялась, что мать снова заплачет, а Дёмка отвернётся. И всё же однажды, оставив Надю с бабкой Дусей, она пошла.
Было утро, солнечное, росистое. Она шла по улице, и сердце её колотилось, как пойманная птица. У дома Герасима остановилась. Во дворе никого не было, только куры копошились у забора. Она толкнула калитку, вошла.
На крыльцо вышла Матрена. Увидела дочь, замерла. Они смотрели друг на друга — мать и дочь, разделённые пропастью, которую сами вырыли.
— Здравствуй, мам, — сказала Алевтина.
— Здравствуй, — ответила Матрена. Голос её дрогнул.
— Я Надю принесла бы, да она спит. Потом… — Алевтина запнулась. — Можно, я на Дёмку со Сёмкой погляжу?
Матрена молча кивнула, отошла в сторону. Алевтина подошла к окну, заглянула. В избе Дёмка сидел за столом, что-то рисовал, Сёмка возился с котёнком. Рядом стояла Верка — маленькая, худая, с распущенными волосами, и улыбалась чему-то. Сёмка что-то сказал ей, она засмеялась, наклонилась, поцеловала его в макушку.
Алевтина отшатнулась, как от удара. Она увидела это — поцелуй, лёгкий, естественный, и поняла, что теряет детей не только физически, но и в душах. Она закрыла лицо руками, развернулась и выбежала со двора. Матрена не окликнула, не побежала следом. Только перекрестилась, глядя ей вслед, и тихо сказала:
— Господи, прости нас всех.
Алевтина бежала, не разбирая дороги, споткнулась, упала в крапиву, и жгучая боль обожгла руки, ноги, лицо. Но эта боль была ничем по сравнению с той, что рвала сердце. Она лежала в траве, смотрела в небо и плакала. Плакала о том, что сделала, о том, что потеряла, о том, что никогда уже не вернуть.
*****
Вернувшись домой, она взяла Надю на руки, прижала к себе, и долго сидела, не двигаясь, чувствуя, как маленькое тельце дышит, как бьётся крошечное сердце.
— Только ты у меня и осталась, — прошептала она. — Только ты.
Надя открыла глаза — тёмные, ещё не умеющие фокусироваться, — и Алевтина вдруг поняла, что не пропала, что ещё есть за что держаться, ради кого жить.
А в доме Герасима, в тот же вечер, Силантий и Верка сидели на крыльце, держась за руки. Дёмка вышел, посмотрел на них, помолчал, потом сел рядом, на ступеньку, и сказал, не глядя на Верку:
— Тётя Вер, а вы нам сказку расскажете?
Верка вздрогнула от неожиданности, посмотрела на Силантия, тот кивнул.
— Расскажу, — сказала она, и голос её был тихий, но счастливый. — Какую хочешь?
— Про жар-птицу, — сказал Дёмка, наконец поднимая на неё глаза. В них уже не было прежней настороженности, только детское ожидание чуда.
— Про жар-птицу так про жар-птицу, — сказала Верка и начала рассказывать.
А в небе зажигались звёзды, и месяц плыл над деревней, и где-то вдали, на краю, в доме Ермолая, горел одинокий огонёк. Там женщина качала свою дочь и слушала, как ветер доносит обрывки чужого, далёкого счастья. И надеялась, что когда-нибудь и для неё наступит утро.
**"**
Июль стоял в самом разгаре — знойный, душный, с тяжёлыми травами и низким небом, которое по вечерам наливалось свинцом, обещая грозу, но гроза всё не приходила. Луга за деревней уже откосили, и теперь на них остались только жёлтые стерни да редкие островки некошеной травы у самой реки, где было сыро и куда не всякая коса могла зайти. Кукушкины слёзки к этому времени отцвели, оставив вместо лиловых цветов тонкие стебельки с мелкими семенными коробочками, похожими на крошечные слёзы, застывшие на ветру.
Алевтина шла по улице медленно, словно каждый шаг давался ей через силу. Надя спала у неё на руках, укрытая старой, но чистой тряпицей, и девочка была такой лёгкой, что мать почти не чувствовала её веса. За месяц, прошедший после рождения, Алевтина немного оправилась, но лицо её оставалось бледным, а глаза — глубокими, с той печалью, которая не уходит ни днём, ни ночью. Ермолай после возвращения из очередной отлучки застал её с ребёнком, помрачнел, но ничего не сказал, только ушёл и снова пропал — уже на неделю. Говорили, что он загулял в городе, что у него там баба, но Алевтине было всё равно. Она поняла: ждать от него нечего. Ни помощи, ни защиты, ни даже того, чтобы просто быть рядом.
В эти дни она много думала. О том, как жила раньше, как растоптала всё, что имела, какую цену заплатила за свою свободу. Вспоминала Силантия — не его молчание, которое её бесило, а его руки, большие, тёплые, которые никогда не поднимались на неё. Вспоминала, как он обнимал детей, как вставал по ночам, когда Сёмка плакал, как чинил игрушки, которые Дёмка ломал в своих играх. Она вспоминала это и не понимала, как могла променять такой дом на пьяные крики, на унижения, на холод и голод. И чем больше думала, тем яснее понимала: надо возвращаться. Не для себя — для детей. Для Нади, для Дёмки и Сёмки. Для того, чтобы они не росли с мыслью, что мать их бросила, что она предательница.
Она решилась вчера, когда в окно увидела, как Сёмка с Веркой возвращаются с реки. Мальчик держал Верку за руку и что-то оживлённо рассказывал. Вера смеялась, поправляла ему чёлку, и это было так естественно, так по-матерински, что у Алевтины похолодело внутри. Она поняла: ещё немного — и её дети станут чужими. А она сама останется ни с чем.
Утром, едва рассвело, она оделась, взяла Надю, вышла. Шла через всю деревню, и люди, что попадались навстречу, оглядывались, шептались, но она не замечала ни взглядов, ни шёпота. Только вперёд, к родному дому.
***"
У калитки она остановилась. Во дворе было тихо.
Герасим сидел на завалинке, чинил сбрую, Матрена возилась в огороде, выдёргивая сорняки.
Увидев дочь, старик поднял голову, и руки его замерли. Матрена выпрямилась, прижав ладонь к груди.
— Алевтина… — только и выдохнула она.
Алевтина шагнула во двор, опустилась на колени прямо в пыль, прижимая к себе спящую Надю. Слёзы хлынули из глаз, и она не вытирала их, не стыдилась.
— Простите меня, — сказала она, и голос её дрожал. — Простите, ради Христа. Дура была, дурная баба. Не знала, что творила. Мама, папа, простите…
Она поклонилась, коснулась лбом земли. Матрена кинулась к ней, упала рядом, обняла, и обе зарыдали — навзрыд, не стесняясь, выплёскивая всё, что накопилось за эти долгие месяцы. Герасим стоял, смотрел, и лицо его, всегда суровое, вдруг дрогнуло, словно треснуло. Он отвернулся, вытер глаза рукавом, потом подошёл, положил руку на голову дочери.
— Вставай, — сказал он глухо. — Не на коленях прощение просят. Вставай, говорю.
Алевтина поднялась, держась за материнскую руку. Герасим посмотрел на внучку, на сморщенное личико, на тонкие пальчики.
— Надя, говоришь?
— Надежда, — прошептала Алевтина. — Наденька.
Старик кивнул, погладил девочку по голове. Матрена увела дочь в избу, усадила на лавку, подала молока, хлеба. Алевтина пила, ела, не чувствуя вкуса, и всё смотрела на дверь, словно ждала кого-то.
— Силантий с Верой в поле, — сказала Матрена, угадав её мысли. — К вечеру вернутся.
— Я ждать буду, — ответила Алевтина.
****
Силантий и Вера вернулись, когда солнце уже клонилось к закату. Они шли с покоса, усталые, пропахшие травой и потом. Вера держала косу на плече, Силантий нёс ворошило. Увидев во дворе Алевтину, которая сидела на лавке с ребёнком, они оба замерли.
Дёмка и Сёмка, игравшие у крыльца, тоже заметили мать. Сёмка сначала замер, потом кинулся к ней, повис на шее, и слёзы брызнули из его глаз.
— Мамка! Мамка вернулась! — кричал он, и голос его звенел от радости и обиды сразу.
Дёмка не побежал. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на мать долгим, тяжёлым взглядом. Он помнил всё. Помнил, как она кричала, как бросила платок, как сказала «не мои они». И сердце его, детское, но уже взрослое, сжималось от боли, которую он не мог высказать.
Алевтина обнимала Сёмку, целовала его в макушку, гладила по голове, и слёзы текли по её щекам. Она протянула руку к Дёмке, но тот не двинулся.
— Дёма, сынок… — позвала она.
Он молчал, только сжал губы. В это время Вера, стоявшая всё это время у калитки, шагнула вперёд.
Лицо её было бледное, губы дрожали.
— Уходи, — сказала она, и голос её, обычно тихий, звенел от напряжения. — Уходи отсюда! Это мой муж теперь перед Богом!
Она подошла к Алевтине, резко оттолкнула её в грудь.
Алевтина, державшая Надю, пошатнулась, но удержалась, прижав девочку к себе.
— Вера… — начала она.
— Я им твоим родителям теперь дочка! Поняла?
Ты никто! Проходимка и шлюха! — Голос Веры срывался, в нём была вся боль, всё унижение, которое она терпела годами, пока муж пропадал в тайге, пока она оставалась одна, никому не нужная.
А теперь, когда она нашла своё место, когда ей показалось, что жизнь налаживается, явилась эта — та, которая всё бросила, всё растоптала, а теперь хочет вернуться.
— Силантия не отдам тебе!
Она дернула Алевтину за волосы, вымещая злость, копившуюся годы. Алевтина вскрикнула, прижала Надю, пытаясь защитить дочь. Сёмка испуганно отскочил, забился в угол крыльца.
В этот момент Дёмка, который до сих пор стоял неподвижно, шагнул вперёд. Лицо его было бледным, глаза горели.
— Убери свои руки! — закричал он, и голос его, ещё детский, но уже ломающийся, прозвучал неожиданно громко.
— Не смей трогать нашу мамку! Ты здесь чужая!
Вера опешила, отступила на шаг
. Она смотрела на Дёмку, и в глазах её мелькнуло что-то — обида, удивление, боль.
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Потом злость снова взяла верх.
— Чужая? — переспросила она, и голос её задрожал. — Я здесь с утра до ночи работаю, я вами занимаюсь, я… — она махнула рукой и снова накинулась на Алевтину, которая всё ещё держала на руках месячную дочку.
— Будь ты проклята! Ты здесь не нужна! Иди к Ермолаю!
Алевтина, защищаясь, повернулась боком, подставив плечо.
Надя проснулась, заплакала тоненько, испуганно.
Сёмка, увидев это, забился в угол крыльца и громко заплакал в голос. Вера, услышав плач ребёнка, на секунду замерла, потом шагнула к Сёмке, хотела его утешить, но мальчик оттолкнул её руки и бросился к Дёмке, прижался к брату. Дёмка обнял его, и оба смотрели на происходящее широко раскрытыми глазами.
Матрена стояла у крыльца, прижав руки к груди, не зная, что делать. Герасим, услышав шум, вышел из сарая, но вмешиваться не стал.
Он перевёл взгляд на Силантия, который всё это время стоял в стороне, прислонившись к забору, и курил.
Руки у Силантия дрожали, но он молчал, глядя в землю.
Герасим подошёл к нему, остановился рядом.
— Эх, жизнь, она такая… — сказал он грустно, качая головой. Помолчал, потом добавил: — Сам решай, прощать её или нет.
Но там дети, а она им хоть и кукушка, но мать.
Он положил руку на плечо зятю, потом развернулся и пошёл к лошади, которая ждала у коновязи. Ему нечего было больше сказать.
А во дворе скандал набирал силу. Вера, оттолкнутая Сёмкой, разозлилась ещё больше.
Она снова повернулась к Алевтине, которая стояла, опустив голову, прижимая к себе плачущую Надю.
— Ты думаешь, придёшь, и всё тебе простят? — кричала Вера. — Думаешь, я уйду?
Не дождёшься! Я ради него, ради этих детей — вон спину гну, а ты…
Она занесла руку, но ударить не успела.
— Всё хватит!
Голос Силантия прозвучал негромко, но так, что все вздрогнули. Он стоял у забора, докуривая папиросу, и смотрел на женщин тяжёлым, усталым взглядом. Пальцы его дрожали, но голос был твёрдым.
Вера опустила руку, повернулась к нему.
Алевтина подняла голову. Дёмка и Сёмка замерли, глядя на отца. Матрена перекрестилась.
Во дворе стало тихо — только Надя всхлипывала на руках у матери да где-то за околицей гремела телега.
Силантий бросил окурок, придавил ногой. Помолчал, собираясь с мыслями. Потом поднял глаза — сначала на Веру, потом на Алевтину.
— В избу идите все, — сказал он. — Поговорить надо.
Вера открыла рот, чтобы возразить, но он остановил её взглядом.
— Я сказал — в избу. — И добавил тише: — Будет так, как я решу. Поняли?
Он шагнул к крыльцу, и все, словно подчиняясь его спокойной, но властной силе, двинулись следом. Матрена вошла первой, за ней — Алевтина с Надей, потом Вера, кусающая губы, потом Дёмка, который вёл за руку всхлипывающего Сёмку.
Силантий вошёл последним, закрыл за собой дверь.
За окном садилось солнце, и последние его лучи золотили верхушки берёз, освещая дорогу, что вела от дома Ермолая к этому порогу. Дорогу, которую одна женщина прошла с позором, а теперь пыталась вернуться по ней с надеждой. И было в этом что-то от вечного, от того, что повторяется из века в век, пока стоят избы, пока растут дети, пока цветут по весне кукушкины слёзки, напоминая о том, что даже самая горькая слеза может стать началом новой жизни.
***
Вечер опускался на деревню медленно, нехотя, словно тоже чувствовал тяжесть того, что происходило в доме Герасима. Солнце уже село, но небо на западе ещё горело багрянцем, и этот цвет, густой, кровавый, отражался в окнах изб, в речной глади, в глазах людей, которые собрались сейчас в горнице. Ветра не было, и воздух стоял тяжёлый, душный, настоянный на запахах нагретой за день земли, скошенной травы и чего-то ещё — горького, тревожного, как полынь.
В доме Герасима всё было по-хозяйски основательно, но сейчас даже стены, казалось, прислушивались к тому, что происходило в избе.
Герасим сидел за столом, положив тяжёлые руки на столешницу. Матрена стояла у печи, вытирая передником мокрое лицо — то ли от жара, то ли от слёз.
Алевтина опустилась на лавку у окна, прижимая к себе Надю. Девочка спала, утомлённая дорогой и материнскими слезами, и только иногда вздрагивала во сне.
Вера стояла у двери, скрестив руки на груди, и смотрела в пол
. Она кусала губы, чтобы не заплакать, но слёзы всё равно катились по щекам.
Дёмка и Сёмка жались друг к другу на полатях. Сёмка уже не плакал, только смотрел на мать широко открытыми глазами, не веря, что она здесь.
Дёмка сидел рядом с братом, и лицо его было серьёзным, взрослым — он ждал.
Силантий вошёл последним, притворил за собой дверь.
Он не сел — остановился у порога, опёрся плечом о косяк.
Взгляд его был тяжёлым, усталым. Он переводил глаза с Алевтины на Веру, с Веры на Герасима, и все ждали, что он скажет. Но слово здесь было не за ним.
Герасим поднял голову, окинул всех суровым, спокойным взглядом.
— Ну, — сказал он, и голос его прозвучал твердо. — Дочь вернулась. В дом родной вернулась. И я её не гоню.
Алевтина вздрогнула, подняла на отца заплаканные глаза.
— Тятя…
— Погоди, — остановил её Герасим. — Ты наделала делов — это точно. И нам с матерью стыда принесла, и мужа опозорила, и детей бросила. Но ты — дочь наша. И внучка наша, — он кивнул на Надю, — тоже дома будет. Жить будешь здесь.
Это твой дом.
Матрена, стоявшая у печи, промокнула глаза и согласно кивнула. Она бы и сама никогда не выгнала дочь, хоть и осуждала её. Кровь — не вода.
Вера, услышав слова Герасима, побледнела
. Она перевела взгляд на Силантия, ища у него защиты, но тот молчал, глядя в пол.
Тогда она шагнула вперёд, обращаясь к Герасиму:
— А как же я? Я здесь столько месяцев жила, работала, детей нянчила, дом вела…
Герасим посмотрел на неё спокойно, без злобы, но твёрдо.
— Ты, Вера, хорошая баба, работящая. Мы тебе спасибо говорим. Но ты в этом доме — никто. Не родня, не сноха, не жена.
Так, жиличка. Жила у нас по доброте, потому что Силантий привёл, а мы не противились.
Но теперь дочь вернулась.
Это её дом.
Вера открыла рот, но Герасим поднял руку:
— Погоди. Я не гоню тебя сей же час. Переночуешь, утром разберёмся. Но решать, как дальше быть — не тебе. И не Силантию.
Мне и Матрёне.
Поняла?
Вера опустила голову, плечи её поникли. Она понимала — здесь она чужая, и права её не больше, чем у любой прохожей. Всё, что она строила эти месяцы, всё, на что надеялась, рушилось в одно мгновение.
Алевтина, сидевшая у окна, молчала. Она смотрела на Веру, и в глазах её было не торжество, а что-то другое — может быть, вина, а может быть, понимание того, что эта женщина тоже много пережила
. Но она не могла уйти. Это её дом, её дети, её муж — хотя бы и бывший, но пока ещё муж перед Богом и людьми.
Силантий, до сих пор молчавший, поднял голову.
— Герасим Палыч, — сказал он, — я перед вами в ответе. Вера пришла со мной, я её привёл.
И мне решать, как с ней быть.
— Решать тебе, — согласился Герасим, — с кем жить, с кем не жить. Но не в моём доме.
Ты — примак.
Живёшь здесь, потому что я принял. И дети здесь, и жена, если захочешь с ней мириться, — тоже здесь
. А Вера… Вера здесь лишняя. Ты понял?
Силантий кивнул, но лицо его было напряжённым.
Он посмотрел на Веру, на её заплаканное лицо, и в груди у него что-то сжалось.
Она была рядом все эти месяцы, она помогала, она была опорой.
Но Герасим прав — она чужая в этом доме.
— Я с ней поговорю, — сказал он. — Сам решу.
Герасим не стал настаивать. Он встал из-за стола, подошёл к дочери, положил руку ей на голову.
— Живи, дочка. С детьми. С Надей. А там видно будет.
Алевтина подняла на отца глаза, полные слёз, и прошептала:
— Спасибо, тятя.
Матрена, не выдержав, подошла, обняла дочь и внучку, и они замерли так, прижавшись друг к другу.
В это время с полатей сполз Сёмка. Он подбежал к матери, обхватил её за ноги.
— Мамка, мамка, ты не уйдёшь больше? — спросил он, и в голосе его дрожали слёзы.
— Не уйду, сынок, — ответила Алевтина, гладя его по голове. — Никуда не уйду.
Сёмка прижался к ней, и она обняла его свободной рукой. Дёмка остался на полатях. Он смотрел на мать, и лицо его было серьёзным, непроницаемым. Он помнил всё. Помнил, как она ушла, как бросила платок, как сказала слова, которые жгли до сих пор. Он не знал, простил ли. Но он видел, как отец, его родной отец, стоит у двери и смотрит на мать, и в глазах его что-то дрожит. И ещё он видел Веру, которая вдруг стала чужой и ненужной в этом доме, и ему было жалко её.
Силантий подошёл к Вере, взял её за локоть.
— Пойдём, — сказал он тихо. — Поговорим.
Они вышли в сени. Вера шла за ним, как слепая, ничего не видя перед собой. Силантий закрыл дверь, и они остались вдвоём в полумраке. Слышно было, как за стеной плачет Сёмка, как успокаивает его Матрена, как Герасим кашляет, садясь на лавку.
— Силантий, — сказала Вера, и голос её был чужой, далёкий, — ты меня прогонишь?
Он молчал, глядя в сторону.
— Я здесь никому не нужна, — продолжала она. — Я думала… я надеялась… Глупая была.
— Вера, — сказал он, наконец, и голос его был глухим, — ты хорошая. Я тебе благодарен. Но она — мать моего сына. Дёмка — мой родной.
И Сёмку я за своего считаю. И Надя… она тоже теперь моя, если я с Алевтиной буду.
А ты… ты чужая в этом доме.Это же не мой дом.
— А если я уйду? — спросила Вера, и в глазах её блеснула надежда. — Ты уйдёшь со мной?
Силантий покачал головой.
— Нет. Не уйду. Дети здесь. Дом здесь. И Герасим с Матреной меня приютили, когда некуда было идти. Не могу я их бросить.
Вера закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
— Значит, всё, — прошептала она. — Значит, зря я… всё зря.
— Не зря, — сказал Силантий, и в голосе его прозвучала боль. — Ты мне помогла. Я этого не забуду. Но семья — она одна.
Она подняла на него заплаканное лицо.
— А если бы она не вернулась? Если бы не пришла сегодня?
— Не знаю, — честно ответил он. — Может, и были бы мы с тобой. Но она вернулась. И дети по ней плакали. И я… — он запнулся, — я тоже, наверное, ждал.
Вера отшатнулась, словно от пощёчины.
— Понятно, — сказала она. — Прощай, Силантий.
Она развернулась и вышла в ночь, не взяв ничего. Силантий хотел окликнуть, но не стал. Постоял, глядя в темноту, потом вернулся в избу.
В избе было тихо. Сёмка уже спал на руках у матери. Дёмка сидел на лавке, глядя на отца. Алевтина подняла глаза.
— Вера ушла? — спросила она тихо.
— Ушла, — ответил Силантий.
— Куда?
— Не знаю.
Он сел на лавку, уронил голову на руки. Дёмка подошёл, положил руку ему на плечо.
— Тять, — сказал он, — ты не горюй. Вера хорошая, она не пропадёт.
Силантий поднял голову, посмотрел на сына. В его глазах, детских ещё, но уже серьёзных, было что-то такое, от чего на душе стало легче.
— Спасибо, сынок, — сказал он.
Герасим, сидевший у стола, крякнул.
— Ладно. На сегодня хватит. Спать всем надо.
Матрена постелила Алевтине с Надей на своей половине. Дёмка и Сёмка улеглись на полатях. Силантий вышел в сени, постелил себе на лавке. Долго не спал, слушал, как за стеной возится Алевтина, как посапывает Надя, как где-то далеко лает собака. В голове было пусто, только одна мысль билась: что же дальше?
Алевтина тоже не спала. Она лежала рядом с Надей, смотрела в потолок и думала о том, как всё переменилось. Она вернулась. Её приняли. Но что будет завтра? Сможет ли она вернуть доверие сыновей? Сможет ли Силантий простить? И что с Верой? Она вспоминала её лицо, заплаканное, искажённое болью, и на душе становилось муторно. Она знала, что это её вина. Вся эта боль — от неё.
Под утро она задремала. Приснился ей луг, весь в кукушкиных слезках, и она идёт по нему босиком, и трава мягкая, и солнце светит. А впереди стоит Силантий, улыбается. И она идёт к нему, и хочет сказать что-то важное, но не может.
Проснулась оттого, что кто-то тронул её за плечо. Открыла глаза — Дёмка. Стоит, смотрит серьёзно.
— Мам, — говорит, — ты вправду больше не уйдёшь?
— Не уйду, — отвечает она.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он кивнул, повернулся и ушёл на крыльцо. Алевтина смотрела ему вслед и чувствовала, как что-то оттаивает в груди. Не всё ещё потеряно. Может быть, ничего ещё не потеряно.
На крыльце Дёмка сел рядом с отцом. Силантий курил, глядя на рассвет. Небо на востоке розовело, обещая ясный день. Птицы заливались в саду, и роса блестела на траве.
— Тять, — сказал Дёмка, — а Вера вернётся?
— Не знаю, — ответил Силантий.
— А если вернётся?
— Не вернётся, — сказал Силантий. — Она гордая.
Они помолчали.
— А ты с мамкой будешь жить? — спросил Дёмка.
Силантий затянулся, выпустил дым.
— Будем, — сказал он. — Она твоя мать. И моя жена.
— А ты её простил?
Силантий долго не отвечал. Потом сказал:
— Прощать — это не сразу. Но жить надо. И вы мне нужны. И она тоже.
Дёмка кивнул, привалился к отцовскому плечу. Они сидели так, смотрели, как встаёт солнце, как просыпается деревня, как из труб поднимаются первые дымки. Где-то за рекой замычала корова, залаяла собака, и жизнь начиналась новый день — тяжёлый, неизвестный, но, может быть, всё-таки обещающий что-то хорошее.
В доме Герасима тоже просыпались. Матрена гремела ухватами, Герасим вышел во двор проведать лошадь. Алевтина поднялась, поправила одеяло на Наде, подошла к окну. Увидела Силантия и Дёмку на крыльце, и сердце её сжалось. Она вышла, села рядом, на ступеньку. Силантий посмотрел на неё, кивнул. Дёмка подвинулся, давая место.
— Как Надя? — спросил Силантий.
— Спит, — ответила Алевтина.
— Хорошо.
Они помолчали. Потом Алевтина сказала:
— Силантий, я знаю, что мне ещё много работать надо, чтобы всё исправить. Я буду стараться.
— Знаю, — ответил он. — Я подожду.
Дёмка взял мать за руку. Рука была холодная, но он сжал её покрепче, и она постепенно согревалась. В доме заплакала Надя, и Алевтина пошла к ней. Силантий смотрел ей вслед, и на душе у него было смутно, но уже не так больно, как вчера. Он знал, что это только начало, и что впереди ещё много работы — над домом, над детьми, над собой. Но он умел работать.
А Вера ушла. Никто не знал, куда. Говорили потом, что её видели на станции, что она села на поезд и уехала в город. Говорили, что устроилась на фабрику, что живёт одна, что не вышла замуж. Силантий не искал её. Он знал: она сильная, выдержит. А может, и не выдержала, но это уже была не его судьба.
А в доме Герасима всё пошло по-новому. Алевтина работала, не покладая рук, стараясь загладить свою вину. Она редко поднимала глаза на Силантия, но когда поднимала, в них было что-то, чего раньше не было — благодарность и робость. Силантий отвечал ей молчаливым пониманием. Дёмка ходил за отцом, помогал по хозяйству, и всё реже вспоминал тот страшный день, когда мать ушла. Сёмка привязался к матери снова, и она души в нём не чаяла. Надя росла спокойной, улыбчивой девочкой, и все в доме её любили.
Однажды, уже к концу лета, Алевтина и Силантий сидели на крыльце после ужина. Дети спали, Герасим с Матреной ушли в горницу. Было тихо, только сверчки стрекотали в траве да где-то далеко играла гармонь.
— Силантий, — сказала Алевтина, — ты меня простил?
Он помолчал, потом ответил:
— Наверное, да.
— А жить мы с тобой будем как раньше? Как муж и жена?
— Будем, — сказал он. — Только ты уж больше не уходи.
— Не уйду, — сказала она и положила голову ему на плечо.
Он обнял её, и они сидели так, глядя на звёзды, что зажигались одна за другой в тёмном небе. И казалось им, что всё, что было, — страшный сон, который наконец кончился. А впереди — жизнь, трудная, но настоящая, и дети, и дом, и надежда, что всё будет хорошо.
А в поле, за околицей, тихо качались на ветру кукушкины слёзки — отцветали, роняя последние лепестки, чтобы на будущий год расцвести снова. И было в этом что-то вечное, что-то, что не кончается никогда, пока жива земля, пока есть на ней дом, в котором ждут и прощают.
***
Время в деревне течёт не так, как в городе. Там оно дробится на минуты и часы, здесь же – на посевную, покос, страду, на долгие зимние вечера и короткие летние ночи. Год пролетел, как один день, и вот уже снова зацвела черёмуха, а за ней – кукушкины слёзки на старом лугу, где когда-то метали стог, где ругались, мирились, теряли и находили.
Вера уехала в ту самую ночь, не оглянувшись. Силантий потом наведывался на станцию, справлялся у железнодорожников, но те только плечами пожимали: мало ли народу ездит. А через полгода пришло письмо. Написала его соседка из дальней деревни, куда Вера подалалась было, но не задержалась. Сообщала, что Верка Селезнева вышла замуж за объездчика из леспромхоза, мужика степенного, вдового, с двумя детьми. Живут в посёлке при кордоне, и Вера, говорят, справная хозяйка, детей привечает, и муж её не обижает.
Письмо это Силантий прочитал, помолчал и сунул за божницу. Алевтина видела, но не спрашивала. Сама подошла вечером, села рядом.
– Ты это… не держи в себе, – сказала она. – Коли рад за неё – и ладно.
– Рад, – ответил Силантий. – Она хорошая баба. Пусть ей Бог счастья даст.
Алевтина вздохнула, положила голову ему на плечо. Она уже давно не боялась, что он уйдёт, не ревновала к прошлому. Она просто жила – работала, растила детей, ждала. И он был рядом.
Ермолай не переменился. Он вернулся в деревню под осень, когда Алевтина уже обжилась в родительском доме.
Пришёл пьяный, стучал в ворота, кричал, что она его жена, что уведёт её, что Силантию голову оторвёт. Герасим вышел с вилами, молча встал у калитки. Ермолай поглядел на старика, на вилы, на вышедшего следом Силантия, сплюнул и ушёл, бормоча что-то невнятное.
После этого он запил совсем. Пропадал неделями, появлялся в деревне то оборванный, то с синяками. Люди сторонились его, а он всё пил и пил, пока однажды зимой не нашли его в овраге за околицей. Замёрз, говорят. Или запоролся, пьяный, с обрыва. Хоронили его всем миром, без попа, без слёз. Алевтина не пошла – побоялась, что не выдержит, хотя и знала, что он мучил её. Матрена сходила, постояла у гроба, поставила свечку. «Прости, Господи, его душу грешную», – прошептала и перекрестилась.
А весной, когда сошёл снег и обнажилась земля, Алевтина почувствовала, что внутри неё шевелится новая жизнь. Сначала не поняла, потом – поняла. И замерла, боясь поверить. Силантию сказала не сразу. День молчала, другой, а на третий, когда он вернулся с поля, вышла навстречу, взяла за руку.
– Силантий, – сказала, – будет у нас ещё один.
Он посмотрел на неё, и лицо его, обычно спокойное, вдруг осветилось чем-то светлым, давно забытым.
– Правда? – спросил, и голос дрогнул.
– Правда.
Он обнял её, и она почувствовала, как сильные руки его дрожат, как бьётся сердце – тяжело, радостно. В доме в этот момент заплакала Надя, а с крыльца прибежал Сёмка, закричал: «Тятька, Дёмка птичку сделал, летает!» И всё смешалось – детский смех, плач младенца, утреннее солнце, запах молодой травы. И стояли они посреди двора, обнявшись, и казалось, что так было всегда и будет вечно.
Осенью, в сентябре, когда листья уже начали желтеть и по утрам стелились туманы, Алевтина родила сына. Матрена принимала роды – как когда-то у неё самой, как недавно у дочери. Всё прошло благополучно, легко, будто сама земля помогала.
– Сын, – сказала Матрена, вытирая младенца. – Крепкий, волосатенький. Глаза тёмные, в тебя, Силантий.
Силантий взял сына на руки, и у него перехватило дыхание. Маленький, тёплый комочек, который умещался на одной ладони, смотрел на него мутными ещё глазами, и в этом взгляде было всё – и начало, и продолжение, и обещание.
– Как назовём? – спросил он.
– Кеня, – тихо сказала Алевтина. – В честь твоего отца.
Силантий вздрогнул, посмотрел на жену, и в глазах его блеснули слёзы. Он никогда не рассказывал ей об отце, о том, как тот погиб на лесоповале, когда Силантий был ещё мальчишкой. Но она знала. Знала и запомнила.
– Спасибо, – только и сказал он.
Герасим, узнав, что внука назвали Кеней, долго молчал, потом подошёл к зятю, положил руку на плечо.
– Хорошее имя, – сказал. – Пусть растёт, отцу на радость.
И все согласились, что имя доброе, крепкое.
Дёмка и Сёмка души не чаяли в маленьком брате. Дёмка, уже совсем взрослый, десятилетний, носил его на руках, баюкал, когда мать была занята. Сёмка всё норовил сунуть ему свою деревянную птичку – свисток, который когда-то выстругал Дёмка, и обижался, что брат не берёт.
– Он маленький, – объяснял Дёмка. – Когда вырастет – отдадим.
– А он вырастет? – спрашивал Сёмка.
– Вырастет, – уверенно отвечал Дёмка. – Все вырастают.
Надя тоже подросла. Она была похожа на Алевтину – рыженькая, с живыми глазами, но характером – в Силантия: спокойная, ласковая, улыбчивая. Она первая научилась говорить «тятя» и тянула к нему ручонки, когда он возвращался с работы. Силантий брал её на руки, кружил, и она звонко смеялась, и этот смех разгонял последние тучи, что ещё иногда наплывали на дом.
Жизнь входила в свою колею. Герасим сдал, конечно, за последние годы – спина болела, руки тряслись, но он не жаловался, только иногда, сидя на завалинке, говорил Матрене: «Стареем, мать. А хорошо, что всё так устроилось. Миром».
Матрена кивала, вытирала слезу и шла хлопотать по хозяйству. Ей нравилось, что в доме снова многолюдно, что внуки бегают, что дочь рядом, что Силантий – как стена, надёжный, молчаливый. И Вере она желала добра – от всей души, без зазрения. Всяк своё получил: Вера – мужа и дом, Алевтина – прощение и новую жизнь. А что было – то было.
Однажды, уже на исходе лета, Алевтина и Силантий пошли на покос. Луга за рекой отцвели, но кое-где ещё держались островки кукушкиных слёзок – последние, поздние, словно не верили, что лето кончилось. Солнце светило не жарко, но мягко, и воздух был прозрачен, и река блестела, и над ней кружились ласточки, собираясь в дальнюю дорогу.
– Силантий, – сказала Алевтина, – помнишь, как мы тут сено убирали? Ты ещё кричал на меня, чтобы поправляла.
– Помню, – ответил он. – Ты тогда на меня даже не взглянула. Всё в сторону смотрела.
– А я дура была, – вздохнула она. – Глазами своими не умела смотреть.
– Научилась, – сказал он.
– Научилась, – согласилась она. – Поздно только.
– Не поздно, – сказал Силантий и взял её за руку.
Они стояли на краю луга, и ветер шевелил их волосы, и солнце освещало их лица – усталые, но спокойные. Внизу, у реки, резвились ребятишки: Дёмка учил Сёмку удить рыбу, а Надя сидела на берегу в окружении одуванчиков и плела венок. Дома, в люльке, спал Кеня, и Матрена приглядывала за ним, вышивая у окна.
– Силантий, – сказала Алевтина, – а ты жалеешь, что я вернулась?
– Нет, – ответил он. – Не жалею.
– И я не жалею, – сказала она. – Хоть и намучилась.
– Это жизнь, – сказал он. – На муках держится.
Она прижалась к нему, и они стояли так, глядя на реку, на детей, на небо, где уже угадывалась осень – золотая, щедрая, как награда за всё пережитое.
Ветер принёс запах скошенной травы, и в этом запахе было что-то горькое и сладкое одновременно – как сама жизнь, как надежда, как прощение, которое приходит не сразу, но приходит обязательно, если ждать и верить.
– А что же с нашими кукушкиными слёзками? – спросила вдруг Алевтина. – Ты помнишь, как мы их в первый раз увидели? Сёмка тогда спрашивал, почему они так называются.
– Помню, – сказал Силантий. – А ты не ответила.
– Потому что кукушка плакала, – сказала Алевтина. – Детей своих потеряла. А мне казалось, что я своих потеряла. А они – вот они. Рядом. И мы вместе.
Силантий посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то, чего она не видела давно – может быть, та самая любовь, которую он всё время носил в себе, молчаливо и терпеливо, и никогда не показывал.
– Вместе, – сказал он.
Они повернулись и пошли к дому, где ждали их дети, где горел огонёк в окне, где Матрена уже ставила на стол ужин, а Герасим точил косу к завтрашнему дню. Впереди была осень, потом зима, потом новая весна. И кукушкины слёзки снова расцветут на лугу, и снова будут плакать, и снова утешаться, потому что жизнь не кончается, пока есть дом, пока есть дети, пока есть те, кто ждёт и прощает.
А в небе, высоко-высоко, летели журавли, и клин их тянулся к югу, к теплу, к новой земле. И кто-то из них, может быть, когда-нибудь вернётся, и увидит этот луг, и эти цветы, и этот дом, где уже не плачут, где только помнят и надеются.
Алевтина взяла на руки Кеню, и он, проснувшись, улыбнулся ей беззубым ртом. И она улыбнулась ему в ответ – легко, свободно, без оглядки на прошлое. Силантий подошёл, обнял их обоих, и они стояли так – семья, которую не разбить, не разлучить, потому что они выстрадали своё право быть вместе.
И был вечер, и был закат, и было тихое счастье, которое не кричит о себе, но которое чувствуешь всем сердцем.
. Конец