Есть дивные слова у Антония Сурожского про встречу: "Встретиться – это значит встретиться навсегда, встреча – значит встретиться на такой глубине, где два бытия уже переплетутся в общую ответственность, этого не забыть, от этого не уйти. Встретиться страшно – и мы закрываемся, потому что так часто бывает больно от встречи и больно, когда встреча кончается крушением человеческих отношений... Перед нами Бог ставит человека как откровение – откровение красоты, откровение изуродованности и, соединяющее красоту и изуродованность, откровение человеческого страдания. Страшно заглянуть в красоту, в изуродованность, в страдание. Это требует готовности заглянуть в человека и поплатиться за то, что встреча совершилась".
И уже никак не отвертеться., не повернуть время назад. То, что свершилось, свершилось. Распахнулись ворота в чужую душу и душа к душе прильнула так близко, что и мучительно, и сладостно одновременно. И можно, конечно, боязливо захлопнуться, спрятаться в броню самодостаточности и напускного охранительного цинизма, в ребячливо-подростковой инфантильности выстроить вокруг себя плотное заграждение, заслон от вражеского нашествия, а заодно и дружеского пришествия, оберегая свой покой, живую тревожную маятно-ранимую душу свою загоняя в холодный склеп безразличия. Всё можно в этом мире. Всё нам дано, разрешено в щедром божественном благоволении к нам - глупым трусоватым недорослям. Есть у нас право принимать или отталкивать, любить или отстраняться, помогать или проходить мимо, поверить в реальность невидимого мира чувств и духовных откровений или ограничить себя оковами материальной реальности.
Просто иной раз, когда подумаешь, что Бог стучится к нам через других людей и иного пути у него нет. Он и сына своего послал нам беспомощным и бесстрашно-уязвимым младенцем, чтобы встретиться с каждым из нас через него, через его человеческую сущность. И при простой этой мысли отпадают все мудрости местечковой психологии о людях троллейбусах, приходящих один на место другого, бесконечно снующих туда-сюда в своих механистических радостях, в своих машинных удовольствиях - однотипных и безличных, статичных элементах бесконечного круговорота взаимопотребления. И на первый план выходит таинство - то таинство человекообщения, о котором писала ещё мать Мария Скобцева - тихое священное таинство человеческой любви, дружбы, нежности, возносящее нас к Богу, которые выше всех дрязг и недопониманий, таинство, которое светлыми сияющими нитями пронизывает пространство, связывая душу с душой в великом непостижимом единстве, заповеданном нам свыше, но которое мы ежеминутно рушим вместо того, чтобы хранить как высочайшую драгоценность.