В 1900 году переливание крови было смертельной лотереей. Хирурги знали: если влить кровь одного человека другому, в девяти случаях из десяти наступает агглютинация — эритроциты склеиваются, закупоривают сосуды, и пациент умирает в судорогах. Врачи не понимали, почему иногда это срабатывает, а чаще нет, и относились к переливанию как к последнему средству. В 1901 году австрийский врач Карл Ландштейнер опубликовал статью, где описал три группы крови — A, B и C (позже O) — и объяснил: агглютинация происходит, когда смешиваются несовместимые группы. Из хаоса родилась наука, и смертность от переливания упала с 90 до 5 процентов.
Но даже после открытия Ландштейнера кровь оставалась товаром, который нельзя было хранить. Донор должен был лежать рядом с операционным столом, соединённый с реципиентом трубкой из прорезиненной ткани. Метод «рука к руке» требовал от хирурга точности часовщика: иглы в локтевые вены, гравитационный сток, визуальный контроль цвета крови. Если кровь темнела — начиналась агглютинация, и операцию прерывали. В 1914 году американский хирург разработал метод прямого переливания с помощью шприца и трёхходового крана, забирая у донора 50 миллилитров и тут же вливая их пациенту, повторяя цикл десять раз. Процедура занимала полчаса, и донор не успевал встать с кушетки.
Первыми, кто освоил эту технику в массовом порядке, были акушеры. Послеродовые кровотечения, которые в XIX веке уносили каждую десятую роженицу, требовали немедленного восполнения крови. В 1915–1917 годах в бостонских и лондонских клиниках мужам и родственникам предлагали лечь рядом с роженицей и отдать свою кровь. Кровь мужа, даже если группа не совпадала, считалась лучше, чем никакой. Акушеры стали первыми трансфузиологами, они прокладывали путь, на котором их ждали коллеги из других специальностей.
Первая мировая война превратила кровь в стратегический ресурс. В 1917 году британские и французские военные врачи организовали первые «депо крови» — пункты, где доноры сдавали кровь прямо перед отправкой на фронт. Кровь наливали в стерилизованные банки с цитратом натрия — антикоагулянтом, который аргентинский врач Луис Аготе применил в 1914 году, а американский хирург усовершенствовал до вакуумных контейнеров, хранивших кровь до четырёх дней. Донорами становились солдаты тыловых частей, санитары, медсёстры. К концу войны через систему прошло 15 тысяч доноров, и кровь, заготовленная в тылу, поступала в полевые госпитали, где её переливали раненым с травматическим шоком. Это была первая в истории централизованная служба крови.
До войны кровь была товаром, который продавали профессиональные доноры — рабочие, студенты, бездомные, соглашавшиеся на пункцию ради 25 шиллингов. Война ввела альтруистическую модель: кровь как дар, кровь как долг перед ранеными товарищами. Британские плакаты призывали: «Кровь спасает кровь», и женщины-медсёстры становились первыми добровольцами, подавая пример мужчинам. Кровь перестала быть биржевым товаром и стала предметом солидарности — первой в истории формой массового донорства, которая после войны ляжет в основу гражданской трансфузиологии.
1901–1918 годы стали десятилетием, когда кровь из табуированной субстанции, вызывавшей суеверный ужас, превратилась в лекарство. Ландштейнер дал науке группы крови, акушеры освоили технику прямого переливания, война создала систему заготовки и доставки. К 1918 году хирурги знали: совместимость можно проверить, кровь можно сохранить на четыре дня, а донором может стать любой здоровый человек. Из смертельной лотереи переливание превратилось в рутинную процедуру, и этот прорыв стоил жизни тысячам пациентов, которые соглашались на эксперимент, и десяткам доноров, которые отдавали свою кровь, не зная, примет ли её организм. Но именно они, вместе с учёными и врачами, построили мост от средневекового суеверия к современной трансфузиологии.