К службе в Советской армии я был совершенно не готов. Мне исполнилось 18 лет только в середине декабря, и я учился в институте, поэтому предполагал, что уйду в армию в мае. Но военкомат Ленинского района Баку решил по другому.
28 декабря, когда мои мысли были заняты предстоящим празднованием Нового года в институте, в дверь раздался звонок. На пороге стоял улыбающийся участковый. Нежным, почти заискивающим голосом он предложил мне съездить в военкомат "на пару минут", чтобы подписать какие-то документы. Поездку туда и обратно на его личном автотранспорте он гарантировал.
Не подозревая подвоха, я согласился.
В военкомате мне дали что-то подписать, а потом вручили предписание явиться на следующий день в Баладжары. Добирался я домой, естественно, своим ходом.
Как позже выяснилось, по плану нашего района не хватало двух призывников (видимо, в последний момент продали отсрочку двум призванным ранее). Из всего "резерва" нашлось только два лошка: я и парень из Маштагов, которые "сами" явились в военкомат.
Маштагинца вообще "взяли" в больнице. Он лежал в Джапаридзе после операции по удалению грыжи, где ему сказали, что надо что-то оформить для выписки. Те, кто знаком с Сабунчами, знают, что больница Джапаридзе находится недалеко от военкомата. Сеймур так и пришел туда в больничном халате. Меня утешало, что я хоть не собственными ногами сдался.
Остальные 12 человек из нашей партии были из дальних сел Ленкоранского и Астаринского районов.
Второй раз я ступил, когда на следующий день проходил медкомиссию в самих Баладжарах. Дамам из нее очень понравилось, что я был в плавках, когда остальные — в домашних труселях, а услышав мою историю, они, кажется, даже проявили сочувствие. Когда же рентген показал, что мое правое легкое почти в два раза больше левого, мне сообщили, что, возможно, придется отправиться на дополнительное обследование, что, учитывая поджимающее время призыва, автоматически переносило его на май.
Не помню, что сыграло главную роль в последующих событиях: наивность чукотского юноши или выпендреж разинского "альфа-самца" (как можно было допустить, чтобы женщины, а там были и совсем молоденькие, подумали, будто я больной), но я стал доказывать, что разные легкие — это последствия серьезных занятий спортом.
Правая рука у ватерполистов почти всегда поднята во время тренировок, а левая "опорная", наоборот, опущена, поэтому правое легкое гипертрофированно большое. Мне это объяснили еще во время одной из проверок в спортивном диспансере, и я красноречиво передавал всю информацию врачам в Баладжарах. Они еще раз умилились, на этот раз моей сознательности, и вынесли вердикт: "Годен к строевой службе".
В тот же день я сглупил в третий раз.
К тому времени в республиканском военкомате оставалось только две заявки от "покупателей": в отдельную бригаду связи в Тбилиси и в строительный батальон в Куткашене (теперь Габала). Мне предложили выбор.
Выпендреж опять сыграл со мной злую шутку. Вместо того чтобы выбрать двухлетние каникулы в родной республике, я посчитал стройбат недостойной службой и отдал предпочтение Тбилиси — специфической бригаде, приданной командующему ЗакВО, которая львиную долю времени проводила на учениях, а не в казармах.
30 декабря я в последний раз окинул взглядом Баку, если Баладжары считать его частью, и погрузился с новыми товарищами на поезд, идущий в Тбилиси.
(Все снимки в статье — из службы бакинцев в Советской армии, за исключением заглавного, он сделан в воинской части на Серебровском.)
Поразительная армия
Поездка до части — это отдельная история. Я был единственным кто говорил чисто на русском. Маштагинец изъяснялся с большим трудом, поэтому мне пришлось стать переводчиком для старшего прапорщика, приехавшего за новобранцами. Проблема была в том, что я совершенно не знал азербайджанского языка.
Прапорщику я об этом не сообщил, поэтому на 90% выдумывал переводы, опираясь на свою интуицию. Обратные тексты были крайне короткими, в рамках известных мне слов: "да", "нет", "привет", "как дела", "сколько стоит" и еще десятка ругательных слов.
Я пытался привлечь в цепочку переводов Сеймура, чтобы он переводил мне, а уж его речь я трансформировал в приемлемый для прапорщика русский язык, но тот всю дорогу притворялся страдающим после операции, поэтому отказался участвовать.
Так мы и доехали до части.
Армейский национализм
Хотя считалось, что армия призвана объединить народы СССР, но именно в ней я узнал, что такое национализм. Возможно, для призывников из других мест это было не так заметно, но для парня из Баку выглядело шокирующе.
Помимо обычного разделения по срокам призыва, в части было четыре регионально-языковые группы: прибалты, славяне, кавказцы и среднеазиаты. Каждая имела свой статус и общие для всех характеристики, не зависящие от личных качеств.
Был у нас в роте студент из Ташкента, очень начитанный и интеллигентный парень. Но все равно какой-нибудь, не умеющий связать два слова, колхозник считал его "чуркой" и относился соответственно.
Помимо этих четырех категорий были более сплоченные национальные диаспоры. Кроме прибалтов, которых было мало, поэтому они, наверное, не делились на национальные группы, у всех остальных было четкое разделение. У славян чуть поменьше, а у кавказцев максимальное.
При этом, в какой ты жил республике, к такой диаспоре и относился. Ко мне первое время так и обращались — "мамед", после нескольких конфликтов на этой почве стали называть "чечен", и только через почти год службы усвоили имя.
Исключением из правила был только один армянин из Баку, который тусил с армянами, но, надо отдать ему должное, всегда вставал на защиту азербайджанцев.
Именно в советской армии я узнал, что:
- Каждый народ в стране имеет свое прозвище: белорусы — "бульбаши", молдаване — "цыгане", прибалты — "немцы" (мягко говоря) и т. д. Грузин в нашей части называли достаточно уважительно "биджо", видимо потому что они служили у себя, армян — "арами", азербайджанцев — "мамедами".
- Призывники из Армении очень не любят азербайджанцев. Называют их между собой "тюрк" и не упускают возможности, чтобы показать свое (мнимое) превосходство. Карабахских же соотечественников признают за младших собратьев. Не трогают, но и не общаются.
- Офицер может спокойно назвать военнослужащего национальным прозвищем, причем не в пылу гнева или не как сарказм, а между прочим, как обычное дело. Типа: "Эй, "мамед", бегом сюда!"
- Солдаты распределяются также исходя из национальной принадлежности. У нас в части: прибалты работали на складах, где было что продать на сторону, азербайджанцев определяли в водители, армян на хозяйство и в блатные места, среднеазиатов по остаточному принципу туда, где нужны были рабочие руки, грузин в каптерщики и старшины.
- Плохое знание русского языка автоматически делало солдата изгоем в лице офицерского состава. Они подвергались насмешкам перед строем и отправлялись на самые грязные работы.
Если в армию я уходил с непоколебимой уверенностью, что все народы Советского Союза — братья, то возвратился с пониманием хрупкости межнационального согласия в СССР. В чем сама армия играла не последнюю роль (если не первую).
Мужское достоинство
Принято считать, что армия воспитывает мужчин. Я с этим полностью согласен, но есть нюансы.
В Баку как было? Если ты себя позиционируешь "мужиком", то ты стоишь на определенных принципах всегда и везде. Будь то кто-то сильнее тебя, старше в иерархии или даже твой учитель. При личном оскорблении, не путать с выволочкой за какой-то проступок, не будешь никогда молчать.
В советской армии любой офицер крут до опупения перед младшими по званию. Может позволить себе все что угодно. Но стоит ему самому очутиться перед командованием, то он становится как ягненок. Выслушивает страшные оскорбления, перемежающиеся матерными тирадами, не моргнув глазом, смотря в рот разгневанному начальству.
Для меня это было шоком.
У нас был начальник штаба батальона майор Васин, один из главных моих врагов в части, который все два года пытался меня сломать. Было ему лет за 40 точно. Дядька был подл и крут. Любого, кто не выполнял бегом его приказы, гнобил и пытался подставить. Но как-то к нам в часть перевели нового зампотыла бригады, молодого подполковника, только из академии. Также с запросом на собственное величие.
Видеть, как на плацу, перед строем всей части, он матюками обкладывает "пожилого" Васина, с одной стороны было приятно, но с другой — стало шоком. А Васин стоял перед ним навытяжку, пытаясь подобрать свое дряхлое брюхо. И таких случаев было немерено.
О каком мужском достоинстве может идти речь?
К сожалению, из перешедшего из царской армии в советскую, как-то упустили понятие офицерской чести между чинами...
На этом пока все.
Что-то меня сегодня понесло, видимо, на фоне переизбытка сладкого на праздники. Все вышесказанное относится только к части, в которой я служил. Хочется верить, что в других местах было по-другому. У меня самого три дяди были старшими офицерами, правда, морскими, поэтому я был бы рад, если все описанное было частным случаем.
Может, позже продолжу, если опять придет желчное настроение.