Марина всегда считала себя человеком трезвым. Не в смысле - не пьющим, хотя и это тоже. А в смысле - без иллюзий. Она не ждала принца, не верила в любовь с первого взгляда и искренне полагала, что все эти истории про «встретились глазами и поняли» - для романов и слабонервных.
Поэтому, когда она влюбилась в Дениса неожиданно, почти против воли - это выбило её из колеи сильнее, чем всё, что случалось с ней до этого. Даже сильнее, чем увольнение. А увольнение тогда было ещё то. А увольнение тогда было ещё то.
Но начнём по порядку.
Марина работала старшим редактором в издательстве «Меридиан» - небольшом, но приличном, с хорошей репутацией и вменяемым коллективом. Восемь лет она там была своей - знала каждый угол, каждого автора, каждую причуду генерального директора Олега Романовича. Он был человеком старой закалки: ценил профессионализм, не терпел пустых разговоров и никогда не вмешивался в редакционные решения.
До тех пор, пока у него не появился заместитель.
Артём Владиславович Колчин пришёл в издательство в марте - по протекции, как потом выяснилось, чьей-то жены, которая была чьей-то дочерью, которая... в общем, обычная история. Сам он себя позиционировал как «человека с видением». Видение у него заключалось в том, чтобы издавать поменьше серьёзной литературы и побольше того, что «точно купят».
- Рынок диктует, - говорил он на совещаниях, обводя всех взглядом победителя. - Читатель хочет лёгкого.
Марина каждый раз сжимала зубы. Читатель хочет разного. Её читатель - хочет хорошего. Именно за это «Меридиан» и любили.
Но с Колчиным спорить было бессмысленно - он не слышал аргументов. Он слышал только себя. И ещё он имел привычку, которая Марину доводила до белого каления: он называл её «Мариночка» - с таким покровительственным ударением на первый слог, как будто она была не старшим редактором с восьмилетним стажем, а практиканткой на первой неделе.
В апреле он зарубил её проект - сборник современной прозы, который она готовила полгода. Авторы - молодые, яркие, никому пока не известные. Именно такие, которых нужно было издавать сейчас, пока их не перехватили другие.
«Мариночка, ну кто это купит», - сказал он, листая рукопись с таким видом, как будто она принесла ему меню столовой. - «Непонятные имена, сложный язык. Давайте что-то более коммерческое».
Олег Романович промолчал.
Марина вышла с совещания, дошла до своего кабинета, закрыла дверь и ровно пять минут смотрела в стену. Потом достала чистый лист бумаги и написала заявление об уходе.
Уходила она тяжело. Восемь лет - не шутка. Но оставаться было невозможно. Колчин с каждым месяцем чувствовал себя всё увереннее, Олег Романович всё чаще отводил глаза, и Марина понимала: либо она, либо её «видение» профессии - что-то одно должно уйти.
Ушла она.
Последний рабочий день был в пятницу. Коллеги устроили маленькие проводы - без шума, по-домашнему. Катя из корректуры принесла торт. Илья из отдела дизайна сказал что-то тёплое. Марина улыбалась, говорила правильные слова, а внутри была странная пустота - не горе, не облегчение, а что-то среднее.
В субботу она проснулась в десять утра - непривычно поздно - и долго лежала, глядя в потолок. Никуда не надо было спешить. Никаких рукописей, никаких совещаний, никакого Колчина.
Надо было что-то с этим делать.
Она встала, выпила кофе, оделась и вышла на улицу - просто так, без цели. Был конец апреля, тёплый день, в городе пахло тополиными почками и кофе из уличных кафе.
Марина зашла в первое попавшееся - небольшое, с деревянными столами и книжными полками на стенах. Взяла американо, села у окна, открыла телефон. Надо было начинать просматривать вакансии. Надо было обновить резюме. Надо было вообще что-то делать.
Она смотрела в экран и не делала ничего.
- «Вы не возражаете?»
Она подняла голову. Рядом с её столиком стоял мужчина - лет тридцати пяти, в светлой рубашке, с чашкой в руке. Кафе было полным, свободных мест почти не осталось.
- «Пожалуйста», - сказала Марина и убрала сумку со второго стула.
Он сел, поставил чашку, достал из кармана маленький блокнот. Не телефон - блокнот. Марина заметила это. Кто сейчас носит бумажные блокноты?
Некоторое время они сидели молча. Он что-то писал, она смотрела в окно. Потом он, не поднимая головы, спросил:
- «Вы читали Довлатова?»
Марина удивилась.
- «Читала. А почему вы спрашиваете?»
Он кивнул на полку рядом с её столиком. Там стоял «Чемодан» в старом издании - зачитанный, с потрёпанными уголками.
- «Просто думал взять полистать. Но если вы читали - скажите, стоит?»
- «Стоит», - сказала Марина. - «Хотя с Довлатовым странная вещь - его нужно читать в правильное время. Если прочитать не вовремя, может не зайти».
- «А какое время правильное?»
Она подумала.
- «Когда что-то заканчивается», - сказала она. - «Или начинается. В переходные моменты».
Он поднял голову и посмотрел на неё - внимательно, без спешки.
- «Значит, у вас сейчас переходный момент?»
Марина засмеялась - неожиданно для себя.
- «Угадали».
Так они и познакомились. Его звали Денис, он был архитектором, работал в небольшом бюро. Говорил негромко и умел слушать - по-настоящему, не для вида. Когда Марина рассказывала, он не смотрел в телефон и не кивал автоматически. Он смотрел на неё и слушал.
Это был непривычный опыт.
Они просидели в кафе часа три. Потом вышли, прошлись по набережной, оказалось, что живут в соседних районах, и он проводил её до метро.
- «Можно я запишу ваш номер?» - спросил он у входа.
- «Можно», - сказала Марина.
Он достал блокнот - снова блокнот, не телефон - и записал. Марина смотрела на это и думала: вот странный человек.
Он позвонил на следующий день. Не написал сообщение - позвонил. Тоже редкость.
Следующие три недели были хорошими. Они встречались по выходным, иногда в будни - в кафе, в музеях, просто гуляли. Денис знал город неожиданно хорошо - водил её переулками, показывал дворы и фасады, рассказывал про здания. Марина слушала и думала, что давно не узнавала ничего нового о городе, в котором прожила всю жизнь.
На третьей неделе он пришёл к ней. И остался до утра.
Марина потом думала: может, не стоило так быстро. Но в тот момент это казалось правильным. Всё казалось правильным.
Одно только немного царапнуло. Поздно вечером, когда она уже засыпала, его телефон завибрировал. Он встал тихо, вышел в прихожую. Говорил вполголоса, недолго. Вернулся.
- «Всё в порядке?» - спросила она сквозь сон.
- «Да, всё хорошо», - сказал он. - «Спи».
Утром она не стала спрашивать. Ну позвонили человеку. Мало ли.
После той ночи что-то изменилось - не в худшую сторону, скорее в непонятную. Денис по-прежнему звонил, по-прежнему встречался с ней, но стал как будто осторожнее. Пару раз отменял встречи в последний момент - «дела, прости, перенесём». Переносили. Но Марина замечала: он никогда не рассказывал, что за дела. И на вопросы отвечал общими фразами, уклончиво.
Однажды она спросила напрямую:
- «Ты живёшь один?»
Короткая пауза. Едва заметная, но она её почувствовала.
- «Нет», - говорит. - «С мамой. У неё проблемы со здоровьем, я за ней смотрю».
- «Понятно», - сказала Марина.
Она не стала продолжать. Но осадок остался. Не от слов - от этой паузы перед ними.
Потом была ещё одна такая пауза. Она спросила, был ли он женат. Просто спросила - без умысла, из обычного человеческого любопытства. Он ответил «нет», но снова - с этой секундной задержкой, которая говорила больше, чем ответ.
- «Как-то так не сложилось», - добавил он. - «Работа, то, сё...»
И сразу перевёл разговор на другое.
Марина отметила. Положила в ящик с пометкой «подумать потом». И продолжила вечер как ни в чём не бывало.
Потом он пропал.
Не сразу, не резко. Сначала звонки стали реже. Потом встреча перенеслась ещё раз. Потом он написал коротко: «Сложная неделя, прости, скоро наберу». Не набрал.
Марина ждала три дня. Потом написала сама: «Всё в порядке?» Он ответил через несколько часов: «Да, просто занят. Скоро созвонимся». Не созвонились.
Ещё через неделю она попробовала позвонить - сброс. Написала снова - ответа не было двое суток. Потом короткое: «Извини, не могу сейчас разговаривать. Дам знать».
Марина смотрела на это сообщение и чувствовала знакомое - то самое, что бывает, когда понимаешь: что-то кончилось, просто тебе ещё не сказали об этом вслух.
Она дала ему ещё неделю. Потом написала:
«Денис, если что-то изменилось - просто скажи. Я пойму».
Ответа не было.
Вот тогда ей стало по-настоящему плохо. Не от злости - от непонимания. Она прокручивала всё назад: где, что, в какой момент? Ничего очевидного не находила. Просто - был человек, и нет человека. Без объяснений, без разговора, без ничего.
Такое молчание - отдельный вид жестокости. Может, не намеренной, но от этого не легче.
В тот день она поехала в центр - просто чтобы не сидеть дома. Зашла в большой книжный на Тверской, долго бродила между стеллажей, купила три книги, которые не собиралась читать в ближайшее время, просто потому что надо было что-то делать руками.
Вышла на улицу. День был серый, тёплый, но без солнца. Она пошла куда-то вбок, не глядя особо куда, и оказалась в незнакомом дворе - тихом, с лавочками и старыми липами.
Как-то сама собой выступила слеза. Марина не была плаксивой - раздражалась, когда плакала, считала это непродуктивным. Но здесь, в этом дворе, никого не было, и слеза вышла - одна, потом ещё. Она не рыдала, нет. Просто шла по двору и молча плакала, что само по себе было унизительно - плакать из-за мужчины, которого знала без малого месяц.
Потом поскользнулась на мокрой плитке у бордюра.
Падала она нелепо - пакет с книгами полетел в одну сторону, сама она осела в другую, приземлилась на колено, успела выставить руку. Ладонь саднила, колено ныло, светлые брюки были безнадёжно испорчены - прямо по колену шла тёмная полоса от мокрого асфальта.
- «Ой, господи! Вот это да. Давайте-ка, поднимайтесь».
Рядом с ней оказалась пожилая женщина - небольшая, в бежевом плаще с поясом, в аккуратных резиновых сапожках. Лет семидесяти с небольшим. Она уже тянула к Марине руку - энергично, по-деловому.
Марина встала, морщась от боли в колене. Женщина наклонилась, подобрала рассыпавшиеся книги, сложила обратно в пакет.
- «Не ушиблись сильно?»
- «Нет, всё нормально», - сказала Марина. - «Спасибо».
- «Вы плакали», - сказала женщина - не вопросительно, а просто констатируя. - «До падения ещё».
Марина хотела сказать «нет, пыль в глаза». Но посмотрела на неё - на это спокойное лицо с внимательными карими глазами - и не стала.
- «Немного», - сказала. - «Ерунда, не обращайте внимания».
- «Ерунда, когда плачут, не бывает», - сказала женщина. - «Меня зовут Нина Аркадьевна. Я вон в том доме живу, - она показала на пятиэтажку за деревьями. - Пойдёмте, приведём вас в порядок. Колено помоем, брюки хотя бы застираем».
Марина хотела отказаться. Но колено ныло, брюки были грязные, и идти куда-то в таком виде не хотелось.
- «Неудобно вас затруднять», - сказала она.
- «Не затрудняете», - сказала Нина Аркадьевна. - «У меня как раз чайник поставлен. Пойдёмте».
Квартира у неё была небольшая, очень чистая, вся в книгах - они стояли везде: на полках, на подоконнике, на маленьком столике у дивана. Марина невольно начала читать корешки - Булгаков, Ахматова, Паустовский, Моэм, Гончаров.
- «Хорошая библиотека», - сказала она.
- «Собирала всю жизнь», - отозвалась Нина Аркадьевна из ванной, откуда уже тянуло запахом перекиси водорода. - «Проходите, садитесь. Сейчас принесу».
Она принесла бинт, перекись, ватные диски. Марина закатала брючину - колено было ободрано, ничего серьёзного. Нина Аркадьевна обработала деловито, без лишних слов - Марина заметила: руки у неё уверенные, привычные.
- «Вы медик?» - спросила она.
- «Учитель», - сказала Нина Аркадьевна. - «Но с сыном, мальчишкой-непоседой, поневоле научишься. Он у меня вечно с какой-нибудь ссадиной приходил. Непоседа страшный был».
Она ушла на кухню. Вернулась с чаем - в настоящих чашках, с блюдцами. И с вареньем в маленькой вазочке - тёмным, ягодным.
- «Черноплодная», - сказала. - «Сама варю. Попробуйте».
Марина попробовала. Варенье было кисловатое и густое, очень хорошее.
Они разговорились - как-то само собой, легко. Нина Аркадьевна рассказывала о себе: сорок лет преподавала литературу в школе, вышла на пенсию пять лет назад, не без сожаления - любила работу, скучала по ученикам. Муж умер давно, у сына семья, но приезжает, не часто правда. Живёт одна, но не скучает - книги, соседи.
- «Сын здесь, в Москве?» - спросила Марина.
- «Здесь, здесь», - кивнула Нина Аркадьевна. - «Часто захаживает. Хороший мальчик. Вот только в последнее время реже - занят. Ну и Бог с ним, у молодых своя жизнь».
Марина слушала и постепенно оттаивала. Была в этой женщине какая-то основательность - не тяжёлая, а устойчивая. Как будто с ней рядом ничего плохого случиться не может.
Незаметно она рассказала и про себя - про издательство, про увольнение, про то, что сейчас ищет, куда двигаться дальше. Про Дениса не говорила - не сразу.
- «А замужем были?» - спросила Нина Аркадьевна - прямо, но без бестактности. Просто спросила, как спрашивает человек, которому интересно.
- «Нет», - сказала Марина. - «Близко подходила пару раз. Но нет».
- «А сейчас?»
Марина помолчала секунду.
- «Сейчас тоже непонятно», - сказала она. - «Был один человек. Хороший, казалось. Но что-то пошло не так, и он просто - исчез. Без объяснений».
- «Вот это скверно», - сказала Нина Аркадьевна. - «Когда без объяснений. Это хуже, чем если бы сказал прямо».
- «Намного хуже», - согласилась Марина.
- «Как звали?»
- «Денис».
Нина Аркадьевна поставила чашку. Что-то в её лице чуть изменилось - Марина не сразу поняла, что именно.
- «Архитектор?» - спросила она.
Марина посмотрела на неё.
- «Да», - говорит медленно. - «А вы откуда...»
И тут её взгляд упал на стену. Там, между книжными полками, висело несколько фотографий в рамках. Марина встала - ноги почему-то стали ватными - и подошла ближе.
На средней фотографии был Денис. Не очень недавний снимок - лет пять назад, наверное. Он стоял рядом с молодой темноволосой женщиной. Та держала на руках маленького ребёнка - совсем крошку. Денис смотрел в камеру и улыбался.
Марина смотрела на фотографию и чувствовала, как внутри что-то медленно, почти беззвучно встаёт на своё место. Не разрушается - а именно встаёт. Как будто пазл, который не складывался, вдруг щёлкнул.
Вот почему паузы. Вот почему телефон в прихожей. Вот почему «не женат».
- «Это мой сын», - сказала за её спиной Нина Аркадьевна. Голос спокойный, ровный. - «Денис Михайлович Карпов. А это Светлана, его жена. И Лёшка, это старший. Сейчас уже вторая подрастает, дочка».
Марина молчала.
- «Вы знали?» - спросила она наконец. - «Когда я рассказывала - знали уже?»
- «Нет», - сказала Нина Аркадьевна. - «Когда вы сказали «Денис» - подумала просто. А когда «архитектор» - поняла».
Марина обернулась. Нина Аркадьевна смотрела на неё - серьёзно, без осуждения, без жалости. Просто смотрела.
- «Простите», - сказала Марина. - «Я не знала. Я правда не знала».
- «Я понимаю», - сказала Нина Аркадьевна. - «Садитесь. Допейте чай».
Странная это была минута. Марина ожидала чего угодно - растерянности, неловкости, желания скорее уйти. Но Нина Аркадьевна просто поставила перед ней чашку и долила кипятку.
- «Вам не нужно извиняться передо мной», - сказала она, садясь напротив. - «Вы ни в чём не виноваты. Это его история, не ваша».
- «Всё равно как-то...» - начала Марина.
- «Неловко. Знаю», - перебила Нина Аркадьевна. - «Но это пройдёт. Выпейте чай».
Марина выпила. Смотрела на стол. Потом говорит:
- «Он хороший человек?»
- «Денис?» Нина Аркадьевна помолчала. - «Был хорошим мальчиком. Добрый, умный». Пауза. - «Что с ним стало теперь - я не знаю. Взрослые люди меняются, и не всегда в лучшую сторону. Это его жизнь, и в неё я не лезу».
Она говорила ровно, без дрожи в голосе. Но в глазах у неё было что-то - тихая боль, аккуратно убранная вглубь.
- «Ему повезло», - сказала Марина. - «Что вы его мама».
- «Мне повезло», - поправила её Нина Аркадьевна. - «Я его очень любила. Люблю». Небольшая пауза. - «Любят ведь не за поведение».
Марина посмотрела на неё.
- «Это мудро», - сказала она тихо.
- «Это просто правда».
Помолчали. За окном шелестели липы - ветер поднялся.
- «Вы не сердитесь на меня?» - спросила Марина.
Нина Аркадьевна посмотрела удивлённо.
- «За что?»
- «Ну... пришла, рассказываю вам про вашего сына...»
- «Вы пришли, потому что упали и вам помогли», - сказала Нина Аркадьевна. - «Это не ваша вина, что так получилось». Помолчала. - «Мне жаль, что вы пережили неприятное. Правда жаль. Вы не заслужили этого».
Марина почувствовала, как снова щиплет глаза. Она с этим справилась - молча, быстро.
- «Спасибо», - говорит.
- «Не за что».
Ещё через четверть часа Марина засобиралась. Брюки они вместе застирали - пятно не вышло полностью, но стало менее очевидным.
- «Возьмите вот», - сказала Нина Аркадьевна и протянула ей сложенный плащ - лёгкий, тёплый, серо-голубой. - «Набросьте, пока брюки не высохли. Потом вернёте, не торопитесь».
- «Неудобно».
- «Удобно», - сказала Нина Аркадьевна. - «Я на улицу сегодня больше не пойду. Берите».
Марина взяла. Надела поверх блузки - плащ оказался неожиданно уютным, с мягкими карманами.
У двери она остановилась.
- «Нина Аркадьевна», - говорит. - «Можно я зайду как-нибудь? Не только чтобы плащ вернуть. Просто так».
Нина Аркадьевна посмотрела на неё - внимательно, с лёгкой улыбкой.
- «Можно», - сказала она. - «Приходите в субботу. Буду пирог печь».
Домой Марина ехала на такси - в чужом плаще поверх блузки, с пакетом книг на коленях, с ободранным коленом и совершенно, необъяснимо спокойная.
Она думала о Денисе. Не с болью - уже нет. Скорее с каким-то усталым пониманием. Он был трусом. Не злодеем - просто трусом. Не сказал правды, не объяснился, исчез. Это был его выбор, и она не могла на него повлиять.
А ещё она думала о Нине Аркадьевне. О том, как она подобрала упавшие книги раньше, чем спросила, не больно ли. О чае в настоящих чашках. О словах «любят не за поведение» - сказанных про сына, который, судя по всему, дал ей немало поводов думать иначе.
О том, как эта маленькая женщина в резиновых сапожках держалась ровно - без притворства, без лишних слов, без того чтобы осудить или пожалеть через меру.
Было в ней что-то, что Марина очень давно не встречала. Какая-то внутренняя прямизна - как у хорошо выровненной стены, на которую можно опереться и знать: не поведёт.
В субботу она пришла. С тортом - купила в хорошей пекарне, шоколадный, не слишком сладкий.
Нина Аркадьевна открыла дверь, увидела торт, сказала:
- «Зачем. Я же пирог обещала».
- «Тогда у нас два десерта», - сказала Марина.
- «Логично», - согласилась Нина Аркадьевна и посторонилась, пропуская её.
Пирог был с яблоками и корицей - домашний, пышный, из таких, которые в кафе не продают, потому что в кафе так не умеют.
Они пили чай и разговаривали - на этот раз дольше, спокойнее. Нина Аркадьевна рассказывала про своих учеников - некоторых помнила по именам, по характерам, через тридцать лет. Марина рассказывала про издательство, про авторов, про то, какие рукописи она любила и какие были трудными.
- «Вы, значит, тоже про литературу», - сказала Нина Аркадьевна.
- «Я около», - сказала Марина. - «Редактор. Не пишу, помогаю тем, кто пишет».
- «Это важная работа», - сказала Нина Аркадьевна без пафоса, просто. - «Без редактора хорошая вещь может остаться непрочитанной».
- «Именно», - сказала Марина. - «Именно так».
Нина Аркадьевна посмотрела на неё.
- «Вы новую работу нашли?»
- «Пока нет. Смотрю».
- «Не торопитесь с ненужным», - сказала Нина Аркадьевна. - «Это я своим ученикам всегда говорила. Лучше подождать правильного, чем схватить первое попавшееся от страха».
- «Страшновато немного», - призналась Марина.
- «Знаю», - кивнула Нина Аркадьевна. - «Но страх - плохой советчик в выборе работы. Как и в выборе людей».
Марина засмеялась.
Она стала приходить. Не каждую неделю - иногда раз в две, иногда чаще. Просто так, без повода. Приносила что-нибудь к чаю, иногда книги - обменивались, обсуждали.
Нина Аркадьевна ни разу больше не упоминала Дениса. И Марина не спрашивала. Это было молчаливое соглашение - то, что было, осталось там, в прошлом, и возвращаться к нему незачем.
Однажды Марина спросила:
- «Нина Аркадьевна, вам не странно? Что мы вот так - подружились. При таких обстоятельствах».
Нина Аркадьевна подумала.
- «Обстоятельства не выбирают», - сказала она. - «Выбирают - что с ними делать. Можно было бы выставить вас в тот первый день. Но зачем?»
- «Ну всё-таки».
- «Мне одиноко иногда», - сказала Нина Аркадьевна просто. - «Сына вижу не часто. Соседи хорошие, но каждый занят своим. А говорить про книги не с кем». Пауза. - «С вами - есть о чём говорить».
Марина смотрела на неё.
- «Мне тоже», - сказала она.
В июне Марина нашла работу. Небольшое литературное агентство - не такое известное, как «Меридиан», но молодое, живое, без Колчиных. Там ценили авторов и понимали, что хорошая книга - это не то, что «точно купят», а то, что читают и помнят.
Она позвонила Нине Аркадьевне и рассказала.
- «Молодец», - сказала та. - «Я рада».
- «Приду в субботу, расскажу подробнее».
- «Приходите. Куплю эклеры, вы же любите».
- «Помните», - засмеялась Марина.
- «А то», - сказала Нина Аркадьевна.
Плащ Марина вернула через три недели после первого визита. Постиранный, аккуратно сложенный. Нина Аркадьевна взяла, взяла, кивнула.
- «Вы его отстирали», - говорит.
- «Старалась», - говорит Марина.
- «Тут пятнышко осталось», - Нина Аркадьевна показала - крошечное, почти незаметное. - «С коленки, наверное».
- «Простите», - сказала Марина.
- «Не нужно», - сказала Нина Аркадьевна. - «Пятна от падений - самые честные».
Марина смотрела на неё.
- «Это как понимать?»
- «А вот так», - сказала Нина Аркадьевна. - «Когда человек падает - это значит, он шёл. Двигался. Не сидел на месте».
Помолчали.
- «Хорошая мысль», - сказала Марина.
- «Сорок лет в педагогике», - сказала Нина Аркадьевна. - «Кое-что нахватала».
Прошло почти полгода с того дня в сером дворе с мокрой плиткой.
Марина работает в агентстве - ведёт трёх авторов, один из них совсем молодой, двадцать четыре года, пишет так, что у неё перехватывает дыхание. Вот ради таких и работают редакторы.
Денис написал ей один раз - в июле. Коротко: «Прости. Я понимаю, что объяснение запоздалое. Просто хочу, чтобы ты знала: ты была настоящей. Это я был не настоящим».
Она прочитала. Подумала. Ответила: «Спасибо. Удачи».
И удалила переписку - спокойно, без сожаления.
К Нине Аркадьевне она ходит по субботам. Почти всегда. Иногда берёт с собой рукописи - читает вслух, спрашивает мнение. Нина Аркадьевна читала всё - и Толстого, и Кафку, и советскую прозу, и современную, и мнение имеет на каждую книгу отдельное.
- «Это вы должны были быть редактором», - сказала ей однажды Марина.
- «Я была лучше», - сказала Нина Аркадьевна. - «Я была учителем. Редактор работает с текстом. Учитель - с человеком».
Марина думала об этом потом долго.
В последнюю субботу июня они сидели у окна, пили чай, за окном шёл дождь - тихий, летний, такой, какой бывает только в июне. Нина Аркадьевна рассказывала про одного своего ученика - он теперь журналист, иногда присылает ей свои материалы. Марина слушала.
Потом говорит:
- «Нина Аркадьевна. Я вам кое-что скажу».
- «Говорите».
- «Я рада, что упала тогда».
Нина Аркадьевна посмотрела на неё. Усмехнулась - едва заметно.
- «Я тоже», - говорит.
За окном шёл дождь. В комнате пахло яблочным пирогом и старыми книгами. На стене висели фотографии - в том числе та, со средней полки. Марина на неё не смотрела.
Смотреть было не на что. Всё важное было здесь, за этим столом.