Бланк лежал на столе с утра. Нина Сергеевна поставила на него кружку с чаем, потом убрала кружку, потом снова поставила. Аттестационная характеристика на учителя Громову Елену Викторовну. Срок — пятница.
Была среда.
Нина Сергеевна работала завучем двенадцать лет. За это время она написала таких характеристик сорок семь — она не считала, но знала. Каждая шла на одно лицо, в одно место, и всегда возвращалась оттуда в виде категории, надбавки, строчки в личном деле. Она умела писать эти бумаги. Слова у неё были готовые, как выкройки: «высокий профессиональный уровень», «владеет современными методиками», «пользуется авторитетом в коллективе».
Она знала, что напишет про Громову. И знала, что не напишет.
Елена Викторовна пришла в школу восемь лет назад, после института, с той особой неловкостью выпускника, который всё понял теоретически и ничего — практически. Нина Сергеевна тогда дала ей шестой «Б» — класс тяжёлый, с историей — и ждала, что через полгода девочка попросится обратно на кафедру. Не попросилась. Осталась. Выжила. Через три года её шестой «Б» стал лучшим девятым в параллели по русскому.
Елена умела то, что Нина Сергеевна умела только в первые годы и потом растеряла: она входила в класс и класс замолкал не от страха, а от интереса. Это нельзя было объяснить, нельзя было написать в характеристике, нельзя было передать никому. Это просто было.
Нина Сергеевна отпила чай и открыла ящик стола.
Там лежала распечатка. Протокол родительского собрания от марта прошлого года. Она хранила его на случай — сама не знала на какой.
В марте прошлого года Елена Викторовна сказала на собрании одиннадцатого «А» то, что не надо было говорить. Не грубо, не оскорбительно — но лишнее. Про семью Карпенко. Про то, что мальчик приходит в школу без завтрака и что, может быть, родителям стоит задуматься не только об олимпиадах. Карпенко-старший написал жалобу. Жалоба дошла до директора. Директор вызвал Нину Сергеевну и попросил «урегулировать».
Нина Сергеевна урегулировала. Поговорила с Еленой. Та выслушала, сказала «я понимаю» и ушла. На следующий день принесла в одиннадцатый «А» задание про аргументацию и этику публичного высказывания. Нина Сергеевна это видела. Промолчала.
Карпенко в мае переехал в другой район. Мальчик перешёл в другую школу. Через год всё это стало просто одним из случаев, которые помнит завуч и никто больше.
Но протокол остался.
Нина Сергеевна положила распечатку обратно, закрыла ящик и взяла ручку.
Аттестация на первую категорию. Если получит — надбавка восемь тысяч в месяц. У Елены двое детей. Муж в прошлом году попал под сокращение. Нина Сергеевна это знала — не потому что лезла в чужую жизнь, а потому что в маленькой школе всё знают всё.
Она начала писать. Стандартные слова шли легко, как всегда. «Елена Викторовна Громова работает в школе с 2016 года. За этот период зарекомендовала себя как...» Ручка шла ровно, буквы ложились аккуратно. Нина Сергеевна остановилась на слове «зарекомендовала».
Зарекомендовала.
Она подумала о Карпенко. Не о жалобе — о мальчике. Он приходил в школу в одной и той же серой куртке с октября по март. Елена заметила. Нина Сергеевна тоже заметила — и промолчала, потому что это не её дело, потому что с такими вещами надо осторожно, потому что есть порядок. Елена не промолчала. Сказала неловко, публично, не так — но сказала.
Нина Сергеевна отложила ручку.
Она вышла из кабинета, прошла по коридору до учительской, налила себе второй чай из термоса и встала у окна. Во дворе была большая перемена. Дети орали, кто-то гнал мяч через весь двор, кто-то стоял в углу и смотрел в телефон. Обычный октябрь, обычный двор, обычная школа.
В учительскую вошла Светлана Юрьевна с физики, увидела Нину Сергеевну и спросила:
— Ты характеристику на Громову пишешь?
— Пишу.
— Там этот случай с Карпенко не надо включать?
Нина Сергеевна посмотрела на неё.
— С чего ты взяла?
— Ну, директор же говорил. Полгода назад. Что надо задокументировать.
— Директор говорил многое, — сказала Нина Сергеевна.
Светлана Юрьевна пожала плечами и ушла за своим термосом. Нина Сергеевна допила чай.
Она вернулась к себе, села за стол и открыла бланк.
Директор действительно говорил. В мае, после того как Карпенко написал жалобу и потом уехал. «Если повторится что-то подобное, нужно иметь документальное основание». Нина Сергеевна тогда кивнула. Она часто кивала директору — это было частью работы, как составлять расписание и подписывать журналы.
Она взяла ручку и написала ещё полстраницы. Про методическую работу, про внеурочку, про открытые уроки. Про то, что ученики Громовой в прошлом году взяли два призовых места на городской олимпиаде по литературе. Это была правда, и писать было легко.
Потом она дошла до раздела «Замечания и спорные ситуации» — он был в бланке, его нельзя было пропустить, только заполнить или поставить прочерк.
Она поставила прочерк.
Рука не дрогнула. Это был обычный прочерк, каких она ставила сотни. Нина Сергеевна убрала ручку, прочитала написанное, расписалась внизу и убрала характеристику в папку.
Потом достала протокол из ящика. Подержала. Положила в шредер — маленький серый шредер, который стоял у неё под столом уже лет семь и которым она почти не пользовалась. Бумага вошла легко и вышла полосками.
Нина Сергеевна закрыла ящик. За окном кончалась перемена, дети тянулись обратно в здание. Кто-то ещё орал во дворе — последние секунды, пока не прозвенело.
Она взяла кружку, допила остывший чай и подумала, что надо позвонить в бухгалтерию насчёт декабрьских ставок.
В пятницу она сдала характеристику. «Хороший педагог» — написала она в итоговой строке, и больше ничего лишнего. Этого было достаточно. Этого всегда было достаточно, если написано правильно.
Елена Викторовна получила первую категорию в январе. Нина Сергеевна узнала об этом из приказа, который пришёл по электронной почте вместе с ещё двенадцатью такими же приказами на других людей.
Она прочитала приказ, отметила галочкой и закрыла.
За окном был январь, серый и обычный, и до конца учебного года оставалось ещё очень много всего.