Она думает, что я сплю. Что я не замечу, как она крадется по моему дому в темноте. Но я не сплю уже три года. С тех пор, как она ушла, забрав с собой часть меня.
Бессонница
В три часа ночи я сдался.
Спальня давила на меня темнотой и тишиной. Ангелина спала рядом, свернувшись калачиком на своей половине кровати, и ее дыхание было ровным, спокойным. Таким, какое бывает только у людей, которым нечего скрывать.
Или у тех, кто научился лгать во сне.
Я сел на кровати, провел рукой по лицу. Глаза болели от бессонницы, в висках пульсировало. Второй час я лежал с открытыми глазами, прокручивая в голове вчерашний день.
Она стояла у ворот. Сжавшись, как зверек, готовый к бегству. А потом подняла глаза, и я увидел то, что пытался забыть три года.
Боже, как же я пытался.
Я осторожно встал, чтобы не разбудить Ангелину. Накинул халат, босиком вышел в коридор.
Дом спал. Тишина стояла такая густая, что я слышал собственное дыхание. На втором этаже, в детской, горел ночник — слабый розовый свет пробивался из-под двери. Алиса боялась темноты, с тех пор как…
С тех пор как я ушел в ту командировку, а она осталась с Ангелиной. Я так и не узнал, что случилось тогда. Ангелина говорила: «Просто испугалась грозы». Но Алиса перестала спать без света.
Я прошел мимо детской, спустился по лестнице.
На первом этаже было темно. Горел только экран сигнализации в прихожей, мигая зеленым огоньком. Я пошел на кухню — хотел выпить воды, может быть, виски. Что-то, что заставило бы замолчать этот голос в голове.
Голос, который шептал: «Она вернулась. Она здесь. Она снова в твоем доме».
Встреча в темноте
Я толкнул дверь на кухню и замер.
Она сидела за столом.
Вероника.
В руках она держала кружку с чаем, пар поднимался над ней, тая в темноте. На ней была простая футболка и спортивные штаны — не та одежда, в которой она приходит днем. Домашняя. Своя.
Она не заметила меня. Смотрела в окно, на черное небо, и лицо у нее было такое, будто она видела что-то там, далеко. Что-то, чего я не мог разглядеть.
Я должен был уйти. Развернуться, уйти к себе, сделать вид, что ничего не видел. Но ноги не слушались.
— Не спится? — спросил я, и мой голос прозвучал громче, чем я хотел.
Она вздрогнула. Кружка дрогнула в руках, чай плеснулся на стол.
— Простите, — она быстро встала, схватила салфетку. — Я не хотела… я просто спустилась за водой.
— Сиди.
Слово вырвалось резче, чем я планировал. Она замерла, глядя на меня, и в ее глазах я снова увидел этот страх.
— Я не кусаюсь, — сказал я, проходя к холодильнику. — По крайней мере, без повода.
Она не ответила, но села обратно. Аккуратно, на самый край стула, готовая вскочить в любую секунду.
Я достал бутылку воды, плеснул в стакан. Потом, подумав, взял вторую кружку, налил себе чай. Сел напротив.
— Ты здесь живешь, — сказал я. — Это твой дом. Можешь ходить на кухню в любое время.
Она кивнула, но не расслабилась. Пальцы сжимали кружку так, что побелели костяшки.
— Я не знала, что вы… что ты не спишь, — поправилась она. — Думала, все уже легли.
— Я плохо сплю. — Я сделал глоток воды, наблюдая за ней поверх стакана. — Уже давно.
Повисла тишина.
Я смотрел на нее, и в этой темноте, без дневного света, без ее дурацкой униформы няни, она выглядела иначе. Не как чужая женщина, которую наняла моя жена. А как…
Не надо. Не надо вспоминать.
— Зачем ты здесь? — спросил я, и вопрос повис между нами.
— Я уже отвечала. Я хочу быть рядом с дочерью.
— Нет. — Я поставил стакан на стол. — Я спрашиваю не зачем ты здесь, в этом доме. Я спрашиваю, зачем ты вообще вернулась. Ты ушла три года назад. Ты оставила ребенка. У тебя была новая жизнь, новая работа, насколько я знаю. Почему сейчас?
Она молчала, глядя в свою кружку.
— Я смотрела на нее издалека, — сказала она наконец. — Знаешь, как это? Видеть своего ребенка только на фотографиях, которые тебе иногда присылают. Слышать о ней от чужих людей. Знать, что она растет, а ты этого не видишь.
Она подняла глаза, и в них стояло что-то, от чего у меня сжалось сердце.
— Алиса перестала спать, — сказала она. — Ангелина говорила мне. Она просыпается ночью, плачет, зовет кого-то. Я не знаю, кого. Может быть, меня. Может быть, нет. Но я поняла: я больше не могу. Не могу сидеть в стороне и делать вид, что она мне чужая.
Я слушал, и внутри поднималось что-то темное. Не злость. Нет. Что-то другое, чему я не хотел давать имя.
— Ты знаешь, что она моя дочь? — спросил я.
Вероника вздрогнула.
— Я… я не была уверена.
— А теперь?
Она посмотрела на меня, и в ее взгляде было что-то, от чего я забыл, как дышать.
— Теперь — да, — сказала она тихо. — Я увидела ее. У нее мои глаза. И твоя… твоя упрямость. И родинка. Она унаследовала родинку от меня. Но все остальное… все остальное от тебя.
Я провел рукой по лицу, чувствуя, как пульсирует висок.
— Ты должна была сказать мне, — сказал я, и в голосе прорезалась сталь. — Ты должна была сказать, что носишь моего ребенка. Что Алиса — моя дочь.
— А что бы изменилось? — она усмехнулась горько. — Ты вышвырнул бы Ангелину? Женился на мне? Сделал бы из нас идеальную семью?
Я промолчал.
— Вот именно, — она допила чай, поставила кружку. — Ничего бы не изменилось. Ты бы дал мне денег, чтобы я уехала подальше и не позорила твою репутацию. Или забрал бы ребенка, отдав его на воспитание няням. Как сейчас.
— Это не так, — сказал я, и мои пальцы сжались в кулак.
— Не так? — она посмотрела на меня с вызовом. — А как? Ты любишь Ангелину?
Вопрос застал меня врасплох.
— Это не твое дело.
— Вот именно, — она встала. — Это не мое дело. Как и то, почему ты женился на моей сестре, хотя не любишь ее. Как и то, почему ты спишь отдельно, хотя спите вы в одной кровати. Как и то, почему ты бродишь по дому в три часа ночи, хотя у тебя есть все, о чем можно мечтать.
Я тоже встал.
— Ты много себе позволяешь, — сказал я, и мой голос стал тихим, опасным. — Для няни.
— Я не няня, — она подняла голову, и в ее глазах горело что-то, от чего кровь быстрее побежала по венам. — Я мать твоего ребенка. И ты это знаешь. Так что давай прекратим этот фарс.
Мы стояли друг напротив друга, разделенные столом и тремя годами молчания.
Родинка
Она первой отвела взгляд.
— Прости, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Я не должна была… ты прав. Я здесь няня. И должна вести себя соответствующе.
Она сделала шаг к выходу, но я схватил ее за руку.
— Не уходи.
Она замерла. Я чувствовал, как ее пульс бьется под моими пальцами — быстро, испуганно.
— Я хочу понять, — сказал я, и мой голос стал хриплым. — Я хочу понять, почему ты ушла. Почему не сказала. Почему вернулась сейчас. И почему… — я запнулся, — почему я не могу забыть тебя все эти годы.
Она медленно повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел удивление.
— Ты не можешь забыть?
— Нет, — выдохнул я. — Не могу. И это бесит меня больше всего.
Я отпустил ее руку, сделал шаг назад. Нужно было остановиться. Нужно было взять себя в руки, пока не стало поздно.
Но она не уходила.
Она стояла, смотрела на меня, и в ее взгляде было что-то, от чего все мои защиты рушились.
— Я ушла, потому что испугалась, — сказала она тихо. — Ангелина сказала, что ты не захочешь ребенка. Что ты заплатишь мне, чтобы я сделала аборт. А я… я не могла. Я хотела этого ребенка. Хотела ее. Больше всего на свете.
Она замолчала, сжимая и разжимая пальцы.
— И я подумала: если я уйду, она будет жить. Она будет расти в достатке. У нее будет все, чего я не могла ей дать. А я… я буду просто смотреть издалека.
— Но ты не смотрела, — сказал я. — Ты вернулась.
— Потому что поняла: деньги не заменят мать. — Она подняла на меня глаза. — Ничто не заменит мать.
Я смотрел на нее, и вдруг заметил то, что не видел днем.
Родинка.
Маленькая, круглая, на шее, там, где воротник футболки открывал тонкую кожу.
Такая же, как у Алисы.
И такая же, как у женщины, которую я не могу забыть.
Я протянул руку, не отдавая себе отчета в том, что делаю. Пальцы коснулись ее шеи, и она вздрогнула, но не отступила.
— Эта родинка, — сказал я, и голос сел. — Я помню ее.
Она молчала, глядя на меня, и я чувствовал, как под моими пальцами бьется ее пульс. Быстро. Испуганно. И еще что-то — то, что заставляло меня забыть, что я хозяин этого дома, что я муж ее сестры, что она здесь няня.
— Кость, — прошептала она, и это имя из ее уст прозвучало так, как не звучало три года. — Не надо.
— Что не надо? — спросил я, и мой голос стал низким, хриплым.
— Не надо делать то, о чем мы оба пожалеем.
— А я не пожалею.
Я сказал это и понял, что говорю правду.
Три года я жил в этом доме, с этой женщиной, в этой идеальной жизни, и каждый день чувствовал, что чего-то не хватает. Я думал, это работа. Деньги. Власть. Я думал, что если построю еще один торговый центр, открою еще один офис, то заполню эту пустоту.
Я ошибался.
Пустота была в форме Вероники.
— Ты спишь с ней? — спросила она вдруг, и я вздрогнул.
— Что?
— С Ангелиной. Ты спишь с моей сестрой?
Я убрал руку, сделал шаг назад.
— Это неуместный вопрос.
— Я знаю, — она усмехнулась, но в ее глазах не было веселья. — Просто хочу понять. Ты живешь с ней как с женой? Или как с соседкой?
— А какая разница?
— Для меня — большая.
Она смотрела на меня, и я чувствовал, что должен ответить. Должен сказать правду, хотя бы раз.
— Нет, — сказал я. — Не сплю. Не спим. Уже давно.
Она кивнула, и что-то в ее лице изменилось. Напряжение не ушло, но стало другим.
— Спасибо за честность, — сказала она. — Это больше, чем я ожидала.
— А что ты ожидала?
— Не знаю. Что ты будешь врать. Или угрожать. Или выгонишь меня прямо сейчас.
— Я подумывал об этом, — признался я. — Но потом понял: если я выгоню тебя, ты все равно не уйдешь. Будешь ждать у ворот, подкарауливать Алису в школе, искать другие способы. Я прав?
Она опустила глаза.
— Прав.
— Поэтому ты остаешься. — Я взял свою кружку, сделал глоток воды. — Но на моих условиях.
Она подняла голову.
— Каких?
— Ты не говоришь Алисе, кто ты. Не сейчас. Она ребенок, она не поймет. Это разрушит ее мир.
Вероника побледнела, но кивнула.
— Я понимаю.
— И ты держишься подальше от Ангелины. — Я посмотрел ей в глаза. — Я знаю, что между вами произошло. Знаю, что она забрала у тебя ребенка. Но она моя жена, и в этом доме она хозяйка. Не провоцируй ее.
— Я не провоцирую.
— Ты уже спровоцировала, — сказал я. — Тем, что пришла. Ты не думаешь, что это удар по ней? По ее месту в этом доме? По ее… материнству?
Губы Вероники дрогнули.
— А как насчет меня? — спросила она. — Мое материнство? Мое место? Кто вернет мне три года, которые я потеряла?
Я не ответил.
Потому что не знал, что сказать.
— Иди спать, Вероника, — сказал я наконец. — Завтра трудный день.
Она кивнула, развернулась и пошла к выходу.
На пороге она остановилась.
— Кость, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты спросил, почему я вернулась. Я ответила. А теперь я спрошу тебя.
— Спрашивай.
— Почему ты женился на Ангелине? Если не любил ее. Если знал, что я ношу твоего ребенка. Если… — она запнулась, — если я тебе небезразлична.
Тишина длилась вечность.
— Потому что ты ушла, — сказал я. — А она осталась.
Вероника постояла еще секунду, потом вышла.
Я остался один на кухне, смотрел на пустую кружку, из которой она пила, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему я не хотел давать имени.
Она вернулась, — думал я. — И если я не остановлюсь, она разрушит все, что я построил.
Но если я остановлюсь, я разрушу себя.
Я подошел к раковине, открыл кран, чтобы помыть кружку. И замер.
В кружке, на дне, остался след ее губной помады — бледно-розовый, едва заметный.
Я смотрел на этот след, и в голове крутились воспоминания, которые я пытался похоронить три года.
Она сидела на моем столе, смеялась, и помада размазалась, потому что я целовал ее. «Ты испортил меня», — сказала она, глядя в зеркальце. «Я испорчу тебя всю», — ответил я, и она покраснела так, что я забыл, как дышать.
Я вымыл кружку, поставил ее в сушилку.
И вышел из кухни, чувствуя, как бессонница отступает.
Теперь я знал, почему не мог спать.
Потому что та, кого я искал в каждом сне, была здесь. В моем доме. В трех шагах от меня.
И я не знал, что с этим делать.
Продолжение следует...
А как вы думаете, что будет в следующей главе?
- Узнает ли Ангелина о ночной встрече Константина и Вероники?
- Сможет ли Константин держать свои обещания или его чувства возьмут верх?
- И как долго Вероника сможет скрывать от Алисы правду, когда девочка все больше к ней тянется?
Пишите в комментариях! Кто, по-вашему, сейчас больше рискует — Вероника, которая играет с огнем, или Константин, который не может контролировать свои чувства?