— Это что такое?
Петр Ильич нехотя оторвался от сканворда. Поправил очки на переносице.
— Носки, — басом прогудел свёкор.
— На кухонном столе? Рядом с хлебницей?
Полина упёрлась взглядом в скомканный серый комок. От шерсти тянуло застарелым потом.
— А куда их? — развёл руками Петр Ильич.
Он почесал грудь под растянутой майкой.
— Машинка ваша мудрёная. Я там кнопки жать не умею. Ещё сломаю. Сама закинь. Тебе трудно, что ли? Женское же дело.
— Трудно.
— Ой, какие мы нежные стали.
Полина смахнула крошки со столешницы. Деваться некуда. Три недели назад в квартире свёкра прорвало стояк. Залило знатно, вплоть до первого этажа. Матвей тогда прибежал с круглыми глазами, упрашивал пустить отца на пару дней.
Пару дней растянулись почти на месяц.
Ремонт давно закончили. Сантехники всё поменяли, обои высохли. Но Петр Ильич уезжать не торопился. Ясное дело, тут тепло, светло и мухи не кусают. А главное — тут бесплатная столовка с полным обслуживанием. Ипотеку за эту «столовку», правда, платили Полина с Матвеем, но свёкра такие мелочи не волновали.
— Полинка, а ужинать когда будем? — свёкор хлопнул широкой ладонью по столу.
Он красноречиво посмотрел на настенные часы.
— Время седьмой час. У меня режим. Желудок уже сводит.
— В холодильнике суп со вчерашнего дня.
— Суп?
Петр Ильич скривил рот, будто ему предложили выпить уксуса.
— Я супом не наедаюсь. Пустая вода. Добытчиков надо нормально кормить. Мясом. А это так, баловство одно.
— Добытчик у нас на работе задерживается. А я только пришла.
— Ну так вставай к плите.
Полина застыла посреди кухни. Матвей всё это время просил потерпеть. Мол, отец старой закалки. Привык, что покойная мать вокруг него хороводы водила. Первое, второе, выпечка по выходным. Грязную тарелку со стола ни разу в жизни сам не убрал.
— Я не прислуга, Петр Ильич.
— А кто ты? Жена!
Он назидательно поднял палец вверх.
— Обязана мужа и его семью обихаживать. Иначе зачем ты вообще нужна в доме?
В прихожей провернулся ключ. Скрипнула дверца обувницы. Вернулся Матвей. Полина вышла из кухни, даже не взглянув на свёкра.
— Матвей, зайди в спальню.
Муж стянул куртку. Вид у него был виноватый. Он и сам откровенно устал от закидонов отца, но перечить боялся.
— Полин, ну что опять?
— Твой отец скинул грязные носки на обеденный стол.
— Ну забылся человек. Он же старенький.
— Ему шестьдесят восемь. Он бодрее нас с тобой. И он требует обед из трёх блюд, пока я работаю по десять часов в смену.
Матвей спрятал глаза. Потер переносицу.
— Ну свари ты ему макароны с сосиской. Что тебе стоит?
— Трубы починили две недели назад. Чего мы ждём? Почему он не едет к себе?
— Ему там скучно одному. Возраст всё-таки. Да и привык он тут.
— А мне здесь весело! — отрезала Полина.
Она понизила голос, чтобы не кричать на всю квартиру.
— Я прихожу домой и собираю его грязные вещи по углам. Он вчера свою футболку на телевизор повесил. В ванной после него лужи на полу. А сегодня заявил, что я супом его не накормлю. Ему мясо подавай.
— Я поговорю с ним. Завтра. Честное слово.
Матвей всегда обещал поговорить завтра. Полина сухо кивнула. Будь что будет. Долго уговаривать не пришлось. Раз муж не может решить проблему, она решит её сама.
Утром ситуация только усугубилась.
Полина собиралась на работу. Налила кофе, открыла холодильник, чтобы достать сыр для бутербродов. Сыра не было. Зато на средней полке стояла пустая сковородка из-под яичницы. С присохшими остатками желтка.
В дверном проеме появился Петр Ильич. В тех же вытянутых на коленях трениках.
— О, проснулась.
Он зевнул, не прикрывая рот.
— Полинка, ты вечером хлеба купи. И колбасы нормальной, а то та, что была, бумагой отдаёт. Я её дворовым собакам выкинул.
— Выкинули дорогую сыровяленую колбасу?
— А что её, давиться ей?
Свёкор прошел к раковине. Бросил туда грязную кружку, не ополоснув.
— И это, рубашку мне погладь голубую. Завтра в поликлинику идти, не в мятом же мне показываться на люди.
Полина молча закрыла холодильник. Кофе пить перехотелось. Она прошла в коридор, накинула парку и вышла за дверь. Не сказав ни слова.
Ближе к обеду зазвонил телефон. На экране высветилось имя мужа. Полина свернула отчет в программе и ответила на звонок.
— Полин, ты сильно занята?
Матвей говорил торопливо, сбивчиво.
— Закрытие месяца. А что?
— Слушай, папа звонил. Он там ругается.
— На кого?
— На нас. Говорит, суп прокис. Он его греть забывал вчера и на ночь на столе оставил. Голодный сидит. Ты не могла бы доставку ему какую-нибудь заказать?
Полина откинулась на спинку рабочего кресла.
— Доставку? Из ресторана?
— Ну пиццу хотя бы. Или пельмени какие-нибудь из кулинарии. Он же сам не умеет в приложении тыкать.
— Матвей.
Она говорила тихо, но так, что коллега за соседним столом покосилась в её сторону.
— У твоего отца пенсия почти как моя зарплата. У него своя квартира, где давно сухо и тепло. Если он не может сварить себе макароны, пусть нанимает сиделку.
— Полин, ну ты чего начинаешь... Он же отец.
— Я ничего не заказываю. До вечера.
Она сбросила вызов. Весь оставшийся день в голове крутилась утренняя сковородка. И носки на столе. И это хозяйское «погладь».
На вечер у неё созрел четкий план.
После работы Полина специально задержалась. Зашла в кулинарию возле дома. Встала у витрины с готовой едой. Купила две порции мясной лазаньи в аккуратных фольгированных контейнерах. Немало отдала за такую блажь, но оно того стоило.
Дома пахло застоявшимся воздухом и непроветренной комнатой.
Петр Ильич сидел на диване перед телевизором. На журнальном столике высилась гора из двух пустых кружек, тарелки с крошками и фантиков от конфет.
— Явилась, — буркнул свёкор, не отрывая взгляда от экрана.
Он поправил подушку под спиной.
— Я уж думал, с голоду помру в этом доме. Хоть бы позвонила, сказала, что задерживаешься.
— Добрый вечер.
— Иди грей давай. Что там у нас сегодня? Надеюсь, не пустые макароны? А то Матвейка вон какую-то пиццу сухую прислал в обед, я ей все десны ободрал.
Полина невозмутимо прошла на кухню. Поставила чайник. Достала два контейнера с лазаньей.
Следом зашел Матвей. Он только что вернулся, еще руки не успел помыть. Ощупал взглядом пустую плиту, на которой даже кастрюли не стояло.
— Полин, а мы ужинать будем?
Она молча сунула контейнеры в микроволновку. Нажала кнопку.
— Будем. Мой руки.
Через пять минут они сидели за столом. Полина спокойно ела лазанью. Сыр тянулся, пахло базиликом и мясом. Матвей ковырял вилкой свою порцию, то и дело косясь в коридор.
На пороге нарисовался Петр Ильич. Грузный, недовольный. Зыркнул на стол. Принюхался.
— Это что такое? А мне?
— А вам вон там.
Полина качнула подбородком в сторону холодильника.
Свёкор подошел. Дернул дверцу. На средней полке сиротливо стояла кастрюля с испорченным супом. На нижней лежал кочан капусты и одинокая морковка.
— Я не понял юмора, — басом выдал Петр Ильич.
Он ткнул толстым пальцем в сторону тарелки Матвея.
— А где мясо? Я пустую картошку жевать не нанимался!
— Картошка в нижнем ящике, — будничным тоном сообщила Полина, отрезая кусочек лазаньи.
Она даже не повернула голову в его сторону.
— Но её почистить надо. Нож в верхнем ящике стола.
— Ты издеваешься?
Лицо свёкра пошло красными пятнами.
— Я отец твоего мужа! Ты обязана меня кормить! Это женская обязанность! Мы вас, молодых, в своё время на ноги ставили!
Полина отложила вилку. Промокнула губы бумажной салфеткой. Отодвинула тарелку.
— Я обязана кормить своих детей, Петр Ильич. Если бы они у нас были. А вы — взрослый, дееспособный мужчина.
Она посмотрела прямо в глаза свекору.
— У вас есть пенсия. У вас есть руки. И у вас есть своя квартира, где давно сухо.
— Матвей! — рявкнул свёкор, поворачиваясь к сыну.
Он ударил кулаком по дверце холодильника.
— Ты слышишь, как она с отцом разговаривает? Уйми свою бабу! Что она себе позволяет в моем присутствии?
Матвей вжал голову в плечи. Стушевался.
— Пап, ну правда. Полина устает на работе. У нас ипотека, она пашет наравне со мной.
— Ах устает она!
Петр Ильич всплеснул руками.
— В офисе бумажки перебирать устает! За компьютером сидеть и кнопки жать! А я всю жизнь на заводе горбатился! Я здоровье отдал!
— Петр Ильич, — ледяным тоном перебила Полина.
Она встала из-за стола. Оперлась ладонями о столешницу.
— С сегодняшнего дня в этом доме новые правила. Мы с Матвеем питаемся отдельно. За свои деньги. Вы — отдельно. За свои.
Она указала рукой в сторону коридора.
— Стиральная машинка в ванной. Кнопка включения справа, красная. Порошок в тумбочке под раковиной. Ваши грязные вещи я больше не трогаю. Завтрашнюю рубашку для поликлиники вы можете погладить сами, утюг в шкафу.
— Да я принципиально к утюгу не притронусь! — задохнулся от возмущения свёкор.
Он потряс в воздухе руками.
— Я мужик! Я не буду тряпки стирать и у плиты стоять! Не мужское это дело!
— Ходите в грязном и голодном. Ваше право.
Петр Ильич хлопнул ладонью по косяку.
— Да я... Я завтра же съеду отсюда! Ноги моей в этом дурдоме не будет! Вырастил сыночка на свою голову, подкаблучника!
— Я помогу собрать вещи, — невозмутимо парировала Полина.
Она взяла свою пустую тарелку и включила воду в раковине.
Ни завтра, ни послезавтра Петр Ильич не съехал. Гордость гордостью, а в своей квартире готовить тоже кому-то надо. И продукты покупать за свой счет надо.
Два дня он демонстративно хлопал дверцей холодильника. Доедал сухой хлеб с остатками сыра. Потом варил себе пустые макароны, оставляя грязную кастрюлю на плите. Ждал, что невестка сломается. Что ей станет стыдно перед соседями или родственниками. Что она прибежит извиняться с подносом домашних котлет.
Не дождался.
Полина приходила с работы, готовила ровно две порции ужина. Для себя и для Матвея. Матвей пару раз порывался отдать свою порцию отцу, но Полина осадила его одним коротким взглядом.
Грязные вещи свёкра, которые он по привычке бросал мимо корзины, она просто сдвигала ногой в угол ванной комнаты. Стирала только свое и мужа.
Прошла неделя.
Полина вернулась домой поздно, после очередного аврала на работе. Разулась возле обувницы. Из кухни тянуло чем-то горелым.
Она тихо заглянула в дверной проём.
На плите шипела сковородка. Петр Ильич, повязав поверх своих треников засаленное кухонное полотенце, неуклюже орудовал деревянной лопаткой.
На сковороде подгорали пельмени. Магазинные, дешёвые. Из тех, что он, видимо, сам купил днем в супермаркете у дома.
Рядом, на столешнице, аккуратной стопкой лежали постиранные носки. Немного полинявшие. Видно, стирал на высоких градусах вместе с цветным, но чистые.
— Масло убавил бы, — бросила Полина, проходя мимо кухни в спальню.
Она стянула шарф с шеи.
— Сгорит всё. Вон, уже дымит.
Петр Ильич ничего не ответил. Только молча убавил огонь под сковородкой. Характер у него, конечно, не поменялся. Он всё так же бурчал себе под нос про неблагодарную молодёжь, испорченное поколение и отсутствие уважения к старости.
Но грязные вещи на обеденном столе больше не появлялись.