Временно
Она спросила на две недели. Я сказала — конечно, живите.
Это было моей ошибкой. Но не по той причине, о которой вы думаете.
Валентина Петровна приехала в воскресенье с двумя сумками и маленьким пакетом, в котором была её подушка. Своя подушка — это я запомнила. Человек, который берёт с собой подушку, не собирается уезжать быстро.
Но я не сказала ничего.
Мы с Димой давно живём отдельно, пятый год. Квартира моя — досталась от бабушки, это важно, это потом пригодится. Дима хороший муж, мы не скандалим. Его мама — нормальная женщина, не злая. Приезжала на праздники, не лезла.
До того момента, как оказалась в нашем коридоре с подушкой.
Первую неделю всё было тихо.
Она вставала рано, что-то варила, убирала на кухне. Я приходила с работы — пахло едой, Дима был доволен. Мне даже стало немного стыдно за свой внутренний скептицизм.
Потом начались мелочи.
Не скандалы. Именно мелочи.
Однажды утром я не нашла свою кружку. Ту, которую привезла из Питера и с которой пью кофе семь лет.
— Валентина Петровна, вы не видели мою кружку, синюю?
— А, я убрала в шкаф. Она же на виду стояла, некрасиво.
Я достала кружку. Ничего не сказала.
Через три дня она переставила диван.
Не сдвинула — именно переставила. На двадцать сантиметров, «чтобы проходить удобнее было». Дима помог. Они оба смотрели на меня с видом людей, которые сделали хорошее дело.
— Ну как? Лучше же?
— Нормально, — говорю.
Месяц прошёл. Две недели стали месяцем, потому что у неё в квартире что-то с трубами, ждут мастера, потом мастер не пришёл, потом пришёл не тот.
Я не требовала объяснений. Это тоже была моя ошибка.
К пятой неделе я поймала себя на том, что хожу по собственной квартире тихо. Не разговариваю громко по телефону. Захожу на кухню и как будто проверяю — можно ли.
Однажды в пятницу вечером я хотела сесть на диван с ноутбуком и просто побыть. Валентина Петровна смотрела сериал.
— Садись, — говорит, — не мешаешь.
Я не села. Ушла в спальню.
Лежала и думала: когда «садись, не мешаешь» стало нормальным в моей собственной квартире?
Диме я сказала через полтора месяца.
Ночью, когда она уже спала.
— Дим, мне некомфортно.
— Мам скоро уедет.
— Когда?
— Трубы починят — и всё.
— Это три недели назад было «скоро».
Он помолчал.
— Ты хочешь, чтобы я её выгнал?
— Я хочу знать, когда это закончится.
— Ну что ты как маленькая.
Вот тут я замолчала. Потому что «ну что ты как маленькая» — это не ответ. Но спорить было бесполезно.
А потом случилось вот что.
Я зашла на кухню за водой, они с Димой сидели, разговаривали. Не заметили сразу. Валентина Петровна говорила:
— Она же не злая. Просто закрытая. Ты не обижайся на неё.
Дима кивал.
Я простояла секунды четыре в дверях и ушла.
Она говорила обо мне. Не плохо даже — просто так, как будто я была темой для обсуждения. В моём доме. С моим мужем.
«Не злая. Просто закрытая».
Я долго думала — а вдруг она права? Может, я правда закрытая? Может, другая женщина приняла бы её легче, теплее, без этого внутреннего зажима?
Может, проблема во мне.
Я до сих пор не знаю ответа.
Трубы починили на следующей неделе. Валентина Петровна уехала с двумя сумками и подушкой.
На прощание обняла меня и сказала: «Спасибо, дочка».
Я улыбнулась.
Потом зашла на кухню и поставила свою синюю кружку на место. На подоконник. Где «некрасиво».
Стоит до сих пор.
Если человек чувствует себя чужой в собственном доме, но никто ничего «плохого» не сделал — кто виноват?