Анатолий и Маша поженились быстро, знакомы они были всего три месяца, когда он пришел к ее родителям с бутылкой к о н ь яка и сказал:
- Готов я вашу дочь осчастливить, замуж взять.
Маше было тогда двадцать, Анатолию под тридцать. Опыта общения с мужчинами у Маши не было, росла в строгости: дом, учеба, потом работа в женском коллективе, по вечерам не гуляла. Родители согласится: мужчина достойный, да и Маше нравится. (*от автора: не думайте, что это такое средневековье, в реальности встречала пару раз, когда так выдавали замуж уже в наше время)
Она смотрела на него снизу вверх, слушала его бас и думала:
- Вот он, настоящий мужчина, мой муж.
Они расписались, стали жить вместе.
Через год родилась дочка, еще через год — сын. Маша вышла из декрета, как только младшему исполнилось три отдала обоих в садик и вернулась в свою бухгалтерию. Зарплата была неплохая, с премиями, так почти как у Анатолия. Он работал водителем, приезжал домой усталый, с видом человека, который только что свернул горы.
Вроде обычная семья? дети, работа, вечером ужин, по выходным какие-то совместные выезды, шашлыки. Но с Анатолием жилось Маше реально тяжело.
Он был уверен: в доме главный мужчина добытчик. Он приносит деньги (пусть даже жена приносила столько же), значит, ему и решать все вопросы, а женщина должна слушаться, прислуживать и молчать. Маша занималась детьми, вела бюджет, ходила в магазины (всегда одна, на себе таскала сумки с продуктами), стирала, гладила, мыла полы и при этом успевала работать. Анатолий этого будто не замечал. Для него ее работа была так, баловством, настоящее дело — это его работа, а ее обязанность обеспечить, чтобы в доме каждый день была свежая еда (Анатолий два дня подряд одно и то же не ел), чтобы порядок был идеальный.
Когда дочка подросла, в первый класс пошла, Анатолий сказал:
- Большая уже, так что будешь матери помогать: мыть полы, посуду, убираться, пора женские дела начинать выполнять.
А сыну он говорил другое:
— Ты мужик, как папа будешь.
Сын рос с ощущением, что ему всё можно, а сестра создана для того, чтобы подавать и убирать.
Если Маша пыталась возразить, если у нее была своя точка зрения, или она делала что-то не так, как хотел Анатолий, он мог ее «поучить». Он так и говорил:
- Поучить тебя надо, ничего не понимаешь.
Учеба его заключалась в применении кулаков, потом Маша скрывала синяки. Маша привыкла молчать, иногда плакала по ночам, чтобы дети не слышали.
Они купили свой дом с участком, когда дети в школу ходили, Анатолий настоял.
- Не хочу жить в квартире. Тут и участок, и дом. Огородик разведем, будем свои овощи есть.
Маша впряглась еще и в огородные дела.
Каждое утро Маша вставала в пять утра: обрабатывала участок, полола поливала (летом) или чистила дорожки, топила печку (зимой). Затем надо было собрать детей в школу и садик, приготовить завтрак, накормить всех, вымыть посуду. Анатолий выходил к столу, садился во главе, не говоря ни слова, оглядывал кухню. Если кастрюля стояла не на том месте или чашка была не та, он хмурился. Если еда была не свежей, отодвигал тарелку и говорил:
— Я что, животное в хлеву, чтобы вчерашнее жрать?
Вечером она возвращалась с работы, забирала детей у свекрови, вела их домой. Анатолий сидел на веранде, пил чай из своей любимой кружки. Он часто приходил домой раньше.
— Что на ужин? — спрашивал он, даже не оборачиваясь.
— Я только пришла, Толя, — осторожно говорила Маша. — Дай раздеться.
— А я, думаешь, не устал? Целый день вкалывал, пока ты там бумажки перебирала. Жена должна мужа встречать горячим ужином.
Маша заводила детей в дом, снимала с них куртки, разувала, шла на кухню. Включала плиту, доставала кастрюли. Восемь вечера: дети голодные, муж недовольный. Она резала, жарила, варила, стараясь не греметь, чтобы не разозлить его еще больше.
За ужином Анатолий разговаривал только с сыном: спрашивал, что было в школе, что задали, хвалил, если мальчик отвечал бойко. Дочка сидела тихо.
— Ну что, мать, — говорил Анатолий, отодвигая тарелку, — наливай чай.
— Сейчас, наливаю— отвечала Маша, которая еще не ела, потому что сначала кормила всех.
Анатолий брал кружку, делал глоток и морщился:
— Сахар забыла.
— Ты же без сахара пьешь.
— Я сегодня хочу с сахаром, значит, будет с сахаром.
Она подавала сахар, садилась напротив. Смотрела в окно на улицу, где уже зажигались фонари.
— Посуду мой, — говорил он, не глядя. — И чтобы завтра к моему приходу дом блестел. Устал я от твоей распущенности.
— Толя, я мою каждый день, — тихо отвечала Маша.
— А я вижу грязь, значит, есть грязь. И не перечь.
Она молчала. Потом быстро ела, мыла посуду, протирала пол, проверяла уроки, укладывала детей спать, заходила в свою спальню, где Анатолий уже лежал с телефоном, выключала свет и ложилась на самый край кровати, чтобы не касаться его.
— Иди сюда, — командовал он.
— Я устала, Толя.
— Я сказал, иди.
Она пододвигалась. Смотрела в потолок, пока он делал свое, быстро, тяжело дыша в плечо, потом отворачивался к стене и через минуту уже храпел.
Маша лежала без сна, слушала, как за окном скрипит старая яблоня, считала дни до зарплаты, до выходных, до лета. Думала о том, что завтра опять вставать в шесть, опять бежать, опять молчать, опять угождать.
Иногда она думала: а как бы жилось, если бы он был другим? Или с другим? Но потом испуганно отгоняла мысли: с детства ей внушали, что так нельзя, надо жить, терпеть.
Она закрывала глаза и засыпала, проваливаясь в темноту без сновидений. На завтра все повторялось заново.
Маша пыталась оградить дочь от своей судьбы. Она видела, как Анатолий с каждым годом становится все мрачнее, как его взгляд тяжелеет, как кулаки сжимаются все чаще. Леночке шел уже 12-й год, она прекрасно понимала, что папин гнев - это не норма, у других такого в семьях она не видела.
— Мама, а почему папа кричит на тебя? — спросила однажды дочка.
— Так сложилась, дочка.
— А почему ты плачешь?
— Устала я, не выдумывай.
Маша старалась отводить дочь в сторону, отсылать куда-то с поручениями, когда Анатолий начинал закипать
Анатолий это заметил:
— Ты что, настраиваешь ее против меня? — спросил он однажды, войдя на кухню, где Маша и дочь тихо разговаривали за чаем.
— Толя, мы просто сидим, — сказала Маша.
— Я вижу, как вы шепчетесь. Думаешь, я слепой? Думаешь, я не знаю, что ты настраиваешь ее против отца?
— Никто ее против тебя не настраивает, мы просто пьем чай, обсуждаем школу.
— Дочь должна уважать отца, а ты учишь ее другому. Ты у меня еще получишь за это.
- Лена, или в комнату, мы с папой поговорим.
Дочка вскочила и выбежала, Маша осталась сидеть. Анатолий прошел к столу, сел напротив, смотрел долго, тяжело. Потом встал, взял со стола кружку и швырнул в стену. Кружка разлетелась на осколки.
— Убери, — сказал он и вышел.
Маша собирала осколки дрожащими руками, и думала о том, что однажды он прикончит ее. Думала она об этом спокойно, как о чем-то неизбежном.
- Рано или поздно это закончится.
Собраться и уйти? Этого даже в голове у нее не было. Как с детства внушили, так и жила. Родители бы ее не поддержали, она пыталась жаловаться вначале, но те отмахнулись: молодая, глупая.
В ту субботу Анатолий вернулся от друзей «нагрузившийся». Маша не успела куда-то уйти по делам.
— Почему в доме бардак? — спросил он, оглядывая кухню.
— Толя, я убиралась с утра. Геночка чай попил, я не успела убрать.
— Ты вечно не успеваешь, находишь отмазки.
— Папа, правда, мама убиралась, — тихо сказала дочь.
Анатолий медленно повернул голову, посмотрел на дочь, потом на Машу.
— Это ты ее учишь мне перечить? — спросил он голосом, от которого у Маши похолодела спина.
— Толя, она просто сказала правду.
— Молчи, — заорал он. — Думаешь, я не вижу? Ты из нее делаешь девицу вольного нрава, хлебнем с ней потом горюшка.
— Иди в комнату, — быстро сказала Маша дочери. — Иди, пожалуйста.