Понедельник наступал медленно, неохотно, словно сам не верил в свою реальность. За окнами класса, где обычно проводились тактические занятия, стояла та особенная предрассветная серость, которая в этом гарнизоне могла длиться часами — грязная, влажная, пропитанная запахами авиационного керосина и прелой зимней одежды. Снег валил уже третьи сутки, и казалось, небо решило наконец-то отомстить землю за все те годы, когда она принимала его дары слишком равнодушно.
Класс наполнялся людьми в военной форме. Они входили неохотно, по одному, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Каждый знал, что на лицах соседей написано то же самое, что и на его собственном: мука. Мука и страдание.
Капитан Серегин опустился на жесткий стул с фанерной спинкой и почувствовал, как внутри черепа медленно поворачивается что-то тяжелое и холодное. Вчера был день рождения у заместителя командира эскадрильи. Или проводы старлея Ковалева на север. Или просто воскресенье — какая, к черту, разница? Главное, что на столе стояли бутылки с надписью "Шпага", и содержимое этих бутылок теперь напоминало о себе каждой клеткой организма.
"Шпага" — это было не просто название. Это был приговор. Технический спирт, разбавленный дистиллированной водой до состояния, допустимого для употребления внутрь — если, конечно, под "допустимым" понимать "не умираешь сразу". Пили её из соображений экономии и скорости: пока гражданские в городе выбирали между "Столичной" и "Пшеничной", офицеры гарнизона早已 решали для себя, что чистый спирт надежнее любой водки. Неизвестно, кто первый догадался назвать эту смесь "Шпагой" — может, потому что била она по организму так же безжалостно, как холодная сталь.
Серегин попытался устроиться поудобнее. Жесткий стул скрипнул, и этот звук прошел через его позвоночник прямо в затылок. Он закрыл глаза и сразу увидел вчерашний вечер: накрытый стол, дым сигарет, лица товарищей, которые тогда казались такими веселыми, а теперь — если бы он мог их видеть — наверняка выглядели так же ужасно, как его собственное.
— Слышь, Сань, — прошептал кто-то справа.
Серегин повернул голову — медленно, очень медленно, будто шея принадлежала кому-то другому. Рядом сидел старший лейтенант Васькин, обычно румяный и шумный, сейчас — серый, с темными кругами под глазами и губами цвета мела.
— Чего? — выдавил Серегин.
— Ты как?
— Живой. Кажется.
Васькин кивнул, и этот кивок явно доставил ему боль.
— Я тоже. Кажется.
Разговор затух. Оба замолчали, погружаясь в свои ощущения. Серегин чувствовал, как его тело превращается в набор отдельных, плохо соединенных частей. Руки лежали на коленях, но он не был уверен, что они действительно там. Ноги под столом он ощущал как две деревянные балки. Голова... голова существовала отдельно от всего остального, как бы висела в воздухе где-то над плечами.
Звуки вокруг доходили с задержкой — буквально. Кто-то на другом конце класса уронил карандаш, и Серегин увидел, как тот покатился по полу, за секунду до того, как услышал стук. Мозг обрабатывал информацию с чудовищным опозданием, и от этого возникало ощущение нереальности происходящего, будто находишься в антимире.
Курить никто не хотел. Это было странным — обычно перед совещанием класс наполнялся дымом, офицеры травили байки, шутили. Сегодня же стояла тишина, и даже самые заядлые курильщики сидели с каменными лицами, глядя перед собой. Запах табака сейчас вызвал бы рвотный рефлекс у половины присутствующих.
Серегин попытался сглотнуть. Горло не слушалось. Внутри рта всё пересохло, язык казался чужим — опухшим и шершавым. Вспомнилась вдруг книга, которую он читал в школе — "Голова профессора Доуэля". Там была голова, живущая в стеклянном сосуде, говорившая странным, шипящим голосом. Серегин тогда представлял, каково это — быть только головой. Теперь он знал: это похоже на тяжелое похмелье после "Шпаги".
— Воды, — прошептал он еле слышно.
Слово "вода" вызвало спазм где-то в районе желудка. Желудок сжался. Потом расслабился. Потом сжался снова. Серегин понял, что если не перестанет думать о воде, его стошнит прямо здесь, на совещании, и эта мысль вызвала новую волну паники.
В класс входили новые офицеры. Майор Петренко, командир первой эскадрильи, остановился в дверях, вглядываясь в ряды стульев, словно искал спасительное место. Его лицо было цвета старого пергамента, под глазами залегли тени. Он нашел свободный стул в третьем ряду и опустился на него с выражением человека, совершившего невозможный подвиг.
Подполковник Козлов, начальник штаба, сидел за столом преподавателя и что-то писал в блокноте. Его лицо было бесстрастным, но Серегин заметил, как тот время от времени прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Даже начальник штаба не избежал общей участи.
В классе постепенно темнело — снаружи снег валил всё гуще, заслоняя скудный утренний свет. Кто-то включил неоновые лампы под потолком, и их гудение стало навязчивым фоном к общей симфонии страдания.
В этот момент Серегин заметил его.
Мужичок. Небольшого роста, в темном пальто, которое выглядело здесь совершенно неуместно. Он сидел в конце класса, на самом краю стула, и его лицо выражало смесь смущения и страха. Круглое, с маленькими глазками и тонкими губами, оно казалось лицом человека, который случайно забрел туда, где ему не место.
Серегин попытался вспомнить, кто это такой. Новичок в гарнизоне? Проверяющий из округа? Представитель какой-то инспекции? Мысль скользнула по поверхности сознания и исчезла, утонув в тумане головной боли. Попытка сосредоточиться вызвала новый приступ дурноты.
Мужичок тем временем суетился. Он то поправлял воротник пальто, то тер руки, то оглядывался по сторонам с выражением человека, который ищет выход, но не смеет встать и уйти. Офицеры вокруг него старательно его игнорировали — у каждого хватало своих проблем.
Дверь класса открылась, и в проеме возникла фигура командира дивизии. Генерал-майор Волков входил в класс всегда одинаково — широко, уверенно, с выражением человека, который знает ответы на все вопросы. Но сегодня и его лицо казалось чуть более серым, чем обычно, а шаги были менее пружинистыми. Он тоже вчера был на том самом мероприятии, понял Серегин. Он тоже пил "Шпагу". Он тоже сейчас умирает.
Волков прошел к столу преподавателя, сел, положил перед собой папку с документами. Помолчал, глядя перед собой.
Начальник штаба поднялся.
— Товарищи офицеры!
Класс зашуршал, заскрипел — офицеры поднимались со своих мест. Движения были медленными, осторожными, каждое — маленькая победа над болью. Мужичок в пальто вскочил первым — резко, как на пружине, и это выглядело почти комично на фоне общей заторможенности.
— Товарищи офицеры! — продолжил начальник штаба. — Прежде чем начать служебное совещание, нужно решить один вопрос.
Он сделал паузу. В классе стояла тишина — не обычная военная тишина дисциплины, а тишина похмелья, когда каждый звук кажется слишком громким.
— К нам прибыл представитель местных органов власти.
Мужичок снова вскочил, на этот раз смущеннее. Его лицо покраснело, он пробормотал что-то неслышное и снова сел.
— С просьбой, — продолжил начальник штаба. — Зима в этом году снежная, и гражданские службы не справляются с расчисткой дорог. Просят аэродромный снегоочиститель.
Серегин почувствовал облегчение. Просьба. Просто просьба. Не проверка, не инспекция, не ЧП. Какая-то машина. Это было почти приятно после всех опасений.
Генерал Волков поднял голову и оглядел класс.
— Командир базы! — голос его был хриплым, но твердым. — Можем помочь?
В классе наступила тишина. Несколько секунд ничего не происходило. Серегин оглянулся и увидел, как в третьем ряду медленно поднимается подполковник Медведев, командир базы. Его лицо было серым, а под глазами залегли такие темные тени, что казалось, он не спал неделю. Он встал, опираясь руками о стол, и несколько мгновений просто стоял, собираясь с силами.
— Э... кх... — начал он. Прочистил горло. — Гм...
В классе слышно было только гудение ламп. Офицеры смотрели на своего командира с сочувствием — каждый знал, как ему сейчас тяжело.
— Можем, — выдавил наконец Медведев. — Чего ж не дать...
Он помолчал, переводя дыхание. Каждое слово давалось ему с трудом.
— Только пусть они осторожно там... — он сделал паузу, пытаясь сформулировать мысль. — Все-таки аэродромный...
Генерал Волков кивнул.
— Передайте технику. Оформите всё по правилам.
Мужичок в пальто снова вскочил. Его лицо сияло.
— Да вы не волнуйтесь, товарищ, не сломаем! — затараторил он. — Громадное вам спасибо!
Он повернулся и буквально вылетел за дверь, оставив после себя запах влажной шерсти и облегчения. Дверь хлопнула, и звук этот прошел по классу, заставив несколько офицеров поморщиться.
Совещание продолжилось. Обсуждали вопросы текущей службы, но Серегин почти не слушал. Он сидел и думал о том, как хорошо было бы оказаться дома, лечь на диван и закрыть глаза. Мысли текли вяло, одна за другой, и каждая вызывала новую волну боли где-то в глубине черепа.
Наконец всё закончилось. Офицеры выходили из класса медленно, старательно избегая резких движений. Серегин направился к выходу, когда услышал за спиной голос Васькина:
— Сань, пошли, что ли, воды попьем.
От слова "вода" его снова замутило. Но он кивнул. Вода была нужна. Организм требовал жидкости, и этому требованию нельзя было противиться.
Они прошли в умывальник, и Серегин долго, очень долго пил теплую, пахнущую железом воду из-под крана. Она лилась по подбородку, капала на пол, но он не мог остановиться. Васькин стоял рядом и делал то же самое.
— Живой? — спросил он наконец.
— Не знаю, — честно ответил Серегин. — Наверное.
Так прошел понедельник. И вторник. И вся неделя — медленно, тягуче, как густой мед. Снег продолжал идти, заметая дороги, засыпая машины, превращая гарнизон в белое, молчаливое царство. Офицеры постепенно приходили в себя, "Шпага" уходила из крови, уступая место обычной усталости службы.
К следующему понедельнику Серегин уже чувствовал себя почти нормально. Головная боль прошла, тело снова стало послушным, а мир перестал казаться антимиром. Он проснулся в шесть, побрился, оделся и вышел из дома в тот самый класс для совещания.
Снег за неделю не прекратился ни разу.
Он лежал повсюду — на крышах, на машинах, на деревьях. Дороги были расчищены, но сугробы по бокам достигали человеческого роста. Небо снова было серым, и казалось, зима решила установить рекорд — как по количеству снега, так и по упорству, с которым он сыпался на землю.
В классе всё было как обычно. Те же лица, те же стулья, тот же гул неоновых ламп под потолком. Но сегодня в воздухе не висела тяжесть похмелья — офицеры сидели прямо, смотрели бодро, кто-то даже улыбался.
Серегин занял свое место и огляделся. И тут, во втором ряду, он увидел его.
Другого мужичка. Тоже в темном пальто, но выше ростом и с худым, вытянутым лицом. Он сидел так же неуютно, как тот, прошлый, и так же оглядывался по сторонам.
Дежавю, подумал Серегин. Опять представитель. Опять просьба. Интересно, что на этот раз?
Он откинулся на спинку стула и стал ждать. Дверь открылась, и генерал Волков вошел в класс тем же широким шагом. Сегодня он выглядел лучше — лицо порозовело, глаза были ясными. Начальник штаба поднялся.
— Товарищи офицеры!
Класс встал. Мужичок вскочил первым — так же резко, так же испуганно.
— Товарищи офицеры! Прежде чем начать служебное совещание, нужно решить один вопрос.
Серегин усмехнулся про себя. Те же слова. Та же последовательность. Всё как неделю назад.
— К нам прибыл представитель местных органов власти.
Мужичок снова вскочил, смущенный, красный.
— С просьбой, — продолжил начальник штаба, и в его голосе Серегину почудилось что-то вроде усталости. — Зима в этом году снежная, и гражданские службы не справляются с обрывом телефонных проводов на столбах вдоль дорог. Просят связистов в помощь.
В классе стало очень тихо. Серегин не сразу понял, в чем дело. Обрыв проводов? Телефонные столбы? Какое отношение это имеет к...
И тут он вспомнил. Аэродромный снегоочиститель. Тот, который они отдали прошлый понедельник. Тот, который предназначен для расчистки взлетных полос. Тот, который швыряет снег на двадцать метров в сторону.
Вскочил подполковник Медведев. Его лицо было красным, но на этот раз — не от похмелья. Глаза горели яростью.
— Бля! — вырвалось у него. — То есть, товарищ полковник!
Он осекся, судорожно сглотнул, и Серегин увидел, как на его виске пульсирует жилка.
— Ну я же говорил им — осторожнее! — голос Медведева звенел от возмущения. — Он же аэродромный! Он снег швыряет на двадцать метров! А они, уроды, — "не сломаем, не сломаем"!
В классе повисла тишина. Офицеры переглядывались. Кто-то с трудом сдерживал смех. Кто-то откровенно ухмылялся.
Серегин вдруг представил картину: огромная машина, расчищающая дорогу, и летящий во все стороны снег — вместе с проводами, которые этот снег, оказывается, легко срезает. Логика была безупречная. Аэродромная техника предназначена для аэродромов, а не для проселочных дорог с телефонными линиями.
Мужичок в пальто съежился под взглядами офицеров. Его лицо стало пунцовым, он что-то бормотал, но слов было не разобрать.
Генерал Волков смотрел перед собой с выражением человека, который видит всю иронию ситуации, но не может позволить себе её оценить. Он молчал долго, очень долго. Потом медленно произнес:
— Связистов дадим. Провода починят.
Медведев сел, всё еще красный от возмущения. Мужичок пробормотал слова благодарности и выскользнул за дверь — так же быстро, как его предшественник неделю назад.
Совещание продолжилось, но Серегин уже не слушал. Он думал о том, как странно устроена жизнь. Одно решение порождает другую проблему. Одна помощь создает другую необходимость. И этот бесконечный цикл понедельников, совещаний и просьб будет продолжаться до тех пор, пока существует этот гарнизон, этот снег и эти люди, которые всегда чего-то просят.
За окном снег продолжал падать. Он ложился на землю мягко, бесшумно, накрывая всё белым одеялом — и провода, и дороги, и следы вчерашних ошибок.
