— Алиночка, доченька!
Лидия Васильевна стояла в прихожей с двумя сумками, из которых торчали горлышки банок. Щёки раскраснелись с дороги, глаза блестели.
Алина обняла мать, уткнулась ей в плечо. Три недели без сна, бесконечные кормления, страх сделать что-то не так — всё это на секунду отступило.
— Мам, как хорошо, что ты приехала. Как добралась?
— Да нормально, в купе ехала, выспалась даже. Ну, где внучка моя? Показывай скорее!
Из спальни послышались шаги. Егор появился в дверях — помятый, в растянутой футболке, волосы торчат в разные стороны. Он работал в ночь, вернулся под утро и проспал всего четыре часа, пока не разбудил звонок в дверь.
— Здрасьте, Лидия Васильевна.
— Ой, зятёк, а мы тебя разбудили? — она улыбнулась, но взгляд скользнул по его небритому лицу и футболке с пятном от кофе. — Ну ничего, отоспишься ещё. Молодой, здоровый.
Егор кивнул, потёр глаза ладонью.
— Чаю поставлю.
— Поставь, поставь, — Лидия Васильевна уже снимала пальто, попутно доставая из сумки свёртки. — Вот варенье привезла, смородиновое, сама закатывала. Пирожки с капустой, правда, в поезде помялись немного. И вот ещё — носочки Евочке связала, розовые, с помпончиками.
Она разложила всё на тумбочке в прихожей и решительно направилась в детскую. Алина пошла следом.
Ева спала в кроватке, посапывая. Крошечная, три с половиной килограмма при рождении, долгожданная после трёх лет попыток и двух неудачных протоколов ЭКО. Лидия Васильевна остановилась у кроватки, сложила руки на груди.
— Вылитая ты в детстве, — прошептала она. — Те же губки, тот же носик. Слава богу, дождались.
Алина встала рядом с матерью, и впервые за три недели ей показалось, что она не одна. Что теперь рядом есть кто-то, кто понимает, как это страшно — отвечать за такое маленькое существо.
Первые дни действительно стали спасением. Лидия Васильевна готовила, стирала, гладила пелёнки. Вставала ночами к внучке, давала Алине поспать хотя бы пять часов подряд. Варила бульоны, заставляла дочь есть, следила за режимом.
— Ты мне ребёнка корми и спи, — говорила она, забирая из рук Алины губку для посуды. — Остальное я сама.
Егор уходил на смены и возвращался в чистый дом, к горячему ужину. Лидия Васильевна накрывала ему отдельно, подогревала, ставила на стол.
— Ешь, зятёк, работа у тебя тяжёлая.
Он благодарил, ел молча, потом уходил в спальню отсыпаться перед следующей сменой. Ипотека за этот дом съедала почти половину его зарплаты, и он брал все ночные, какие давали, — за них платили больше.
Дом они с Алиной купили четыре года назад, практически голую коробку. Всё делали сами: полы, стены, санузел. Два года жили с незаконченной кухней, доделывали по выходным. Родители Алины тогда помогли деньгами на первый ремонт — сто пятьдесят тысяч, которые ушли на окна и входную дверь. Лидия Васильевна об этом помнила хорошо.
На пятый день она переставила кроватку ближе к окну.
— Там светлее, — объяснила она, когда Алина вернулась с кухни. — И воздух свежее.
— Мам, мы её специально в угол ставили, чтобы не дуло.
— Откуда там дуть? Окна же пластиковые. Мы с отцом твоим всю жизнь при открытых форточках спали, и ничего.
Алина не стала спорить. Мать хотела как лучше, мать помогала, мать приехала через полстраны ради внучки.
На седьмой день на холодильнике появился список. Аккуратным учительским почерком Лидия Васильевна написала: «Починить кран на кухне. Прикрутить полку в ванной. Посмотреть проводку в коридоре (моргает)».
Егор вернулся с ночной, увидел список, постоял перед холодильником минуту. Потом молча снял бумажку и выбросил в мусорное ведро.
— Ты чего это? — Лидия Васильевна появилась на кухне с Евой на руках. — Я же для памяти написала. Мужчины вечно забывают.
— Я помню, что нужно сделать.
— Ну так и хорошо. Сделаешь — вычеркнешь.
Егор ничего не ответил, налил себе чай и ушёл в комнату. Лидия Васильевна посмотрела ему вслед и покачала головой.
— Устаёт, бедный, — сказала она Алине, но в голосе не было сочувствия. — Ничего, мужик должен пахать, особенно когда ребёнок такой выстраданный.
Алина промолчала. Она знала, что Егор не просто устаёт — он на ногах не держится после этих смен. Но объяснять это матери почему-то не хотелось.
На девятый день пропали тапочки Егора. Он вернулся в три ночи, скинул ботинки в прихожей и долго шарил ногой по полу в темноте, чтобы не включать свет и никого не разбудить.
Утром нашёл их в шкафу для обуви.
— Я убрала, чтобы не валялись, — объяснила Лидия Васильевна за завтраком. — Прихожая должна быть в порядке. У нас с Арсением, покойным, всегда всё по местам было разложено.
Егор посмотрел на Алину. Она уткнулась взглядом в тарелку.
Через несколько дней Лидия Васильевна переставила радионяню.
Алина обнаружила это вечером, когда Ева расплакалась, а она не услышала — была в ванной. Прибежала на крик, а мать уже качала внучку на руках.
— Я к себе поближе поставила, — объяснила Лидия Васильевна. — А то ты не высыпаешься, дёргаешься на каждый звук. Я послежу.
— Мам, но я хочу сама слышать, когда она плачет.
— Ты и услышишь, если что серьёзное. А так — отдыхай. Мать на что?
Алина не стала спорить. Забрала Еву кормить и промолчала.
Егор в тот вечер вернулся позже обычного — на складе авария, разгребали до полуночи. Вошёл тихо, стараясь никого не разбудить, но на кухне горел свет. Лидия Васильевна сидела за столом с чашкой чая.
— Полвторого ночи, — сказала она вместо приветствия. — Алина тебя ждала, не дождалась.
— Работа.
— Работа, — повторила она с непонятной интонацией. — Арсений, покойный муж мой, тоже работал. Только он к девяти дома был, как штык. И ничего, семью поднял.
Егор открыл холодильник, достал кастрюлю с супом.
— У него график был другой.
— График, — Лидия Васильевна покачала головой. — Мужчина сам себе график делает. Захочет — найдёт время для семьи. А не захочет — всегда отговорка найдётся.
Егор поставил кастрюлю на плиту, включил газ. Руки чуть дрожали от усталости.
— Лидия Васильевна, я за сегодня четырнадцать часов на ногах. Давайте завтра поговорим.
— Давайте, — она поднялась, забрала чашку. — Только ты завтра опять спать будешь до обеда, а ребёнок растёт без отца.
Она ушла, а Егор стоял у плиты и смотрел, как закипает суп. Есть расхотелось.
На следующий день за обедом Лидия Васильевна завела разговор про деньги.
— Алин, а вы ипотеку сколько ещё платить будете?
— Лет пятнадцать, если досрочно не гасить.
— Пятнадцать лет, — мать покачала головой. — Это ж кабала. А если Егор работу потеряет? Или заболеет?
— Не потеряю, — буркнул Егор, не поднимая глаз от тарелки.
— Дай бог. Только мужчине надо бы подстраховаться. Может, вторую работу поискать? На выходных хотя бы. Арсений, помню, по субботам ещё в гараже калымил, машины ремонтировал. Копейка к копейке.
— Мам, у него и так смены по двенадцать часов, — вступилась Алина.
— Ну так все так живут, доченька. Ипотека, ребёнок — это ответственность. Тут не до отдыха.
Егор отложил ложку.
— Спасибо за обед.
Встал и вышел во двор. Алина видела через окно, как он стоит у забора, засунув руки в карманы, и смотрит куда-то на дорогу.
Вечером, когда мать уложила Еву, Егор поймал Алину в коридоре.
— Скажи ей, чтобы не лезла, — голос был тихий, но жёсткий.
— Что?
— Ты слышала. Я терплю уже вторую неделю. Она меня постоянно сравнивает с твоим отцом, то носом в работу тыкает, то в ипотеку, то указывает как лучше жить. Не хочу даже предполагать, что дальше будет. Хватит с меня.
Алина почувствовала, как внутри поднимается раздражение.
— Она помогает, Егор. Ночами встаёт, готовит, с ребёнком сидит. А ты придираешься к каждому слову.
— Придираюсь? Она мне житья не даёт.
— Потерпи немного. Она же не навсегда, скоро уедет.
Егор покачал головой.
— Ладно.
Развернулся и ушёл в спальню. Дверь не хлопнул, но Алина услышала, как щёлкнул замок.
Она стояла в коридоре и злилась. На него. Мать приехала из Вологды, бросила свои дела, живёт в чужом доме, старается, а он недоволен. Неблагодарный. Все мужики одинаковые — пока им удобно, молчат, а чуть что не так — сразу виноваты все вокруг.
Через пару дней Алина шла мимо кухни в ванную и услышала, как мать разговаривает по телефону. Не собиралась подслушивать, но голос Лидии Васильевны был громкий, привычно-учительский.
— Дом хороший, да. Сами подняли, молодцы. Внучка — чудо, вся в Алинку. Только вот мужик у неё, Валь... — мать вздохнула в трубку. — Слабоват. Всё устаёт, всё спит. То на работе, то после работы. А ребёнок такой выстраданный, после ЭКО, сама понимаешь. Тут бы рядом кого понадёжнее.
Алина замерла в коридоре.
— Нет, ну он не плохой, — продолжала мать. — Не пьёт, не бьёт. Но какой-то... никакой. Арсений в его годы знаешь как крутился? А этот лёг на диван — и всё, нет человека.
В груди стало горячо и тесно. Алина прислонилась к стене, чувствуя, как колотится сердце.
Это её муж. Отец её дочери. Человек, который тянет эту ипотеку, берёт все ночные смены, возвращается никакой и всё равно встаёт к ребёнку, когда она просит. А мать говорит о нём — "слабоват", "никакой", "кого понадёжнее".
Алина тихо прошла в спальню, села на край кровати. В груди было тесно, будто воздуха не хватало.
Она вспомнила, как вчера огрызнулась на Егора. Как сказала ему потерпеть. Как встала на сторону матери, даже не выслушав его.
А он просто терпел. Каждый день слушал эти уколы — и молчал. Ради неё молчал. А она его ещё и виноватым сделала.
Стало стыдно. По-настоящему стыдно, до жара в щеках.
Вечером Егор вернулся с работы, и Алина впервые посмотрела на него другими глазами. Увидела тёмные круги под глазами, ссутуленные плечи, усталые движения. Он снял куртку, поискал глазами тапочки — не нашёл, — и пошёл на кухню в носках.
— Тапочки в шкафу, — бросила Лидия Васильевна, не оборачиваясь. — Я убрала.
Егор ничего не ответил. Достал тапочки, надел, сел за стол.
— Разогреть тебе? — спросила Алина.
Он поднял на неё глаза — удивлённые, настороженные. Она давно так не спрашивала.
— Сам справлюсь.
Лидия Васильевна хмыкнула.
— Ну хоть что-то сам.
Алина открыла рот, чтобы сказать что-то матери, но слова застряли в горле. Она ещё не была готова.
Но внутри уже что-то сдвинулось.
На следующий день Лидия Васильевна объявила новость за завтраком.
— Валентина завтра приедет. На пару дней, проездом. Она к сыну в Калугу едет, заодно на внучку посмотрит.
Алина подняла глаза от тарелки.
— Мам, ты бы спросила сначала...
— А что спрашивать? Родная сестра, не чужой человек. Переночует и дальше поедет.
Егор промолчал. Допил чай, встал из-за стола и вышел.
Валентина Петровна приехала к обеду — с небольшим чемоданом и коробкой конфет. Женщина тихая, неприметная, она сразу почувствовала что-то неладное, но виду не подала.
— Спасибо, что приютили, — сказала она Алине в прихожей. — Я на два дня всего, не стесню.
— Да что вы, тётя Валя, располагайтесь.
Вечером сели ужинать вчетвером. Егор пришёл с работы позже обычного, молча кивнул Валентине, сел за стол. Лидия Васильевна разливала суп, рассказывала сестре про внучку, про дом, про посёлок.
— Зять-то у тебя работящий, — сказала Валентина, кивнув на Егора. — Вон, только с работы, а за стол сел с семьёй. Алине повезло.
Лидия Васильевна хмыкнула.
— Работящий... Только толку мало. Вон, сосед их, Дима, тоже работает, а с женой каждый вечер гуляет, с коляской ходит. И время находит, и силы. А наш придёт — и на диван. Ни погулять, ни помочь.
Егор медленно положил ложку на стол.
— Зато Дима, — продолжала Лидия Васильевна, не замечая, — вчера забор поправил, газон постриг. Нормальный мужик, хозяин. А тут...
— А тут что? — голос Егора был тихий, но в кухне вдруг стало очень тихо.
Лидия Васильевна осеклась.
— Я просто к слову.
— К слову, — повторил он. — Вы уже две недели всё к слову. То с Арсением Ивановичем сравниваете, то с соседом Димой. А я, значит, так — погулять вышел.
— Егор, — начала Алина.
— Подожди. — Он повернулся к тёще. — Вы в моём доме живёте, Лидия Васильевна. В доме, который я в ипотеку взял и за который плачу каждый месяц. Я ночами работаю, чтобы эту семью тянуть. А вы меня перед родственниками позорите?
Валентина Петровна отложила ложку, уткнулась взглядом в тарелку.
— Лида, может, не надо... — тихо сказала она. — Это же их дом, они тут хозяева.
— Вот именно, — Лидия Васильевна вспыхнула. — Их дом. Только в этот дом и наши деньги вкладывались, между прочим. Или ты забыла, Алина, кто вам на окна и дверь дал?
— Сто пятьдесят тысяч, — сказал Егор. — Четыре года назад. Я помню. И я благодарен. Но это не даёт вам права решать, как нам жить, кого в дом звать, и меня каждый день унижать.
— Унижать! — Лидия Васильевна всплеснула руками. — Я ночами к ребёнку вставала! Готовила, стирала, гладила! А он — унижать!
— Вы помогали, — кивнул Егор. — А потом начали командовать. Кроватку переставили, радионяню забрали, тапки мои в шкаф убрали, списки мне пишете, что делать. И каждый день — каждый день — я слышу, какой я плохой муж, плохой отец, плохой мужик.
Лидия Васильевна открыла рот, чтобы ответить, но Егор встал из-за стола.
— Я ещё раз говорю: в этом доме вы командовать не будете.
Он кивнул в сторону Алины.
— Выйди на минуту.
Они вышли в коридор. Егор стоял напротив, и Алина впервые видела его таким — не злым, не взвинченным, а каким-то опустошённым.
— Я больше не могу, — сказал он тихо. — Столько времени терплю. Ради тебя терплю, ради Евы. Но всё. Или твои родственники сегодня уезжают, или я ухожу. Не могу больше под одной крышей с ней находиться.
Алина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Она вспомнила телефонный разговор матери. "Слабоват", "никакой", "кого понадёжнее". А перед ней стоял человек, который две недели молча терпел унижения — ради неё.
— Хорошо, — сказала она.
— Что — хорошо?
— Я поговорю с мамой.
Она вернулась на кухню. Лидия Васильевна сидела с поджатыми губами, Валентина Петровна смотрела в окно.
— Мам, — Алина села напротив матери. — Спасибо тебе за помощь. Правда. Без тебя я бы первые недели не вытянула.
— Ну вот видишь...
— Но ты зашла слишком далеко. Ты унижаешь моего мужа. Говоришь про него гадости по телефону. Решаешь за нас, кого звать в наш дом. Ведёшь себя так, будто мы до сих пор живём по твоим правилам.
Лидия Васильевна побледнела.
— Алина, я старалась...
— Я знаю. Но Егор — мой муж. Отец моей дочери. И я выбираю его.
Повисла тишина. Валентина Петровна встала первой.
— Лида, поехали. Нечего нам тут...
— Да, — Лидия Васильевна поднялась, не глядя на дочь. — Вот, значит, как. Ночами не спала, на ноги тебя поднимала, а ты вот так благодаришь. Ладно, собираюсь.
Через час они уехали. Валентина Петровна на прощание обняла Алину и шепнула: "Ты правильно сделала, девочка. Лида остынет."
Дверь закрылась. В доме стало тихо — по-другому тихо, чем раньше. Не напряжённо, а просто тихо.
Егор стоял у окна, смотрел на отъезжающее такси. Алина подошла, встала рядом.
— Прости, что не сразу поняла, — сказала она.
Он не ответил, только взял её за руку.
Через три дня мать позвонила. Голос был сухой, но уже не обиженный.
— Как Ева?
— Хорошо. Спит много.
— Это хорошо.
Пауза.
— Ты... как сама?
— Нормально, мам.
— Ну ладно. Звони, если что.
Алина положила трубку и посмотрела в окно. Во дворе Егор возился с газонокосилкой — обещал давно привести участок в порядок, всё руки не доходили.
Она улыбнулась. Это было не примирение с матерью. Но это было начало чего-то нового — отношений, в которых она больше не была маленькой девочкой, а мать больше не командовала. Просто две взрослые женщины, которым ещё предстояло заново научиться разговаривать.
А пока — у неё был свой дом, своя семья. И она твёрдо знала одно: больше никаких родственников под их крышей. Только они с Егором и Ева. Иначе снова придётся выбирать — а выбирать она больше не хотела.