Жизнь для Лиды всегда была шахматной доской. Пока её сверстницы играли в куклы, Лида разыгрывала сицилианскую защиту, а вместо глянцевых журналов читала Шопенгауэра, обильно приправляя его Достоевским и Салтыковым-Щедриным.
В Москву она приехала не «покорять», как пишут в дешёвых романах, а брать измором и интеллектом. Столица, по мнению Лиды, была городом суетливым, но предсказуемым.
Экзамены в МГУ на мехмат она сдала с такой пугающей легкостью, словно это был тест на знание таблицы умножения. Преподаватели плакали от умиления, глядя на её выкладки, а однокурсники побаивались её острого, как бритва Оккама, языка.
Спустя три года, перейдя в статус уверенной в себе старшекурсницы с блестящими перспективами и подработкой в IT-сфере, Лида сделала ход конем: влюбилась.
Парня звали Рома. Он был хорош собой, умен, писал отличный код и обладал редким для современного мужчины качеством — умел слушать.
Был лишь один нюанс, о котором Рома сообщил с виноватой улыбкой:
— Лидочка, понимаешь… мои родители — коренные москвичи. В седьмом поколении.
— О, — понимающе протянула Лида, мысленно расставляя фигуры на доске.
— То есть, наличие прописки они считают личным достижением, а за МКАДом, по их мнению, заканчивается кислород и начинается зона обитания песиглавцев?
— Что-то вроде того, — вздохнул Рома. — Они могут быть… специфичными. Но я тебя в обиду не дам.
Знакомство назначили в родительской квартире на Патриарших прудах. Квартира пахла нафталином, старым паркетом и невыносимым, концентрированным снобизмом.
Элеонора Генриховна, мама Ромы, встретила Лиду взглядом, которым обычно оценивают сомнительной свежести рыбу на рынке. Папа, Аркадий Борисович, пожал Лиде руку так, словно боялся подхватить от неё провинциальную бактерию.
За ужином, состоявшим из крошечных порций чего-то невнятного, но с французским названием, начался дебют.
— И из какой же… глубинки вы к нам пожаловали, Лидочка? — Элеонора Генриховна промокнула губы салфеткой, словно стирая яд, который собиралась выплеснуть.
— Надеюсь, у вас там уже провели электричество?
— Провели, Элеонора Генриховна, — мило, одними губами улыбнулась Лида.
— Сразу после того, как мы доели последнего медведя. А вы, я смотрю, предпочитаете жить при свечах? Как романтично. И как экономит электричество в этой чудесной, но требующей капитального ремонта квартире.
Брови Элеоноры Генриховны взлетели к линии роста волос. Аркадий Борисович кашлянул.
— Мы, Лида, принадлежим к старой московской интеллигенции, — напыщенно изрек он.
— В нашем доме бывал сам Мандельштам!
— О, как интересно, — оживилась Лида. — И что же он у вас делал? Учитывая, что дом построен в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, Осип Эмильевич, видимо, приходил к вам в виде полтергейста?
Рома, сидевший рядом, издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смех, и поспешно уткнулся в бокал с водой.
Родители пошли в наступление, перейдя в миттельшпиль. Элеонора Генриховна решила задавить гостью «культурой».
— Знаете, Лида, настоящая культура впитывается с молоком матери. Как писал Блок: «Я помню чудное мгновенье…»
— Это Пушкин, мама, — тихо сказал Рома, краснея.
— Пушкин, Элеонора Генриховна, — ласково подтвердила Лида. — А Блок писал: «Ночь, улица, фонарь, аптека». Очень жизненно, особенно если учесть цены на валидол, который вам сейчас может понадобиться.
Дальше последовал разгром. Лида жонглировала цитатами, датами и историческими фактами с такой изящной жестокостью, что Аркадий Борисович начал заикаться, а Элеонора Генриховна решила взять паузу.
Лида виртуозно доказала, что их хваленый антикварный сервиз — это дешевая подделка начала нулевых, а их знания об искусстве заканчиваются на уровне брошюры из Третьяковской галереи.
— Да как вы смеете! — наконец взвизгнула Элеонора Генриховна, роняя вилку.
— Вы! Провинциальная выскочка! Вы нам не пара!
Лида спокойно встала, поправила юбку.
— Элеонора Генриховна. Спасибо за ужин. Курица была суховата, но ваша ограниченность с лихвой компенсировала недостаток соуса.
Она направилась к выходу. И тут произошло то, чего родители никак не ожидали. Рома встал следом.
— Рома? Ты куда?! — ахнул отец.
— Я ухожу с Лидой, — твердо сказал парень. — Мне стыдно за вас. Вы кичитесь тем, к чему не приложили никаких усилий — местом своего рождения. А Лида умнее и добрее вас обоих. Спокойной ночи.
Дверь захлопнулась. На улице Рома обнял Лиду и засмеялся.
— Это было легендарно. Мандельштам-полтергейст!
— Я еще сдерживалась, — честно призналась Лида.
Они стали жить вместе. Сняли уютную квартиру в спальном районе, много работали, вечерами играли в шахматы и были абсолютно счастливы. Родители Ромы объявили сыну бойкот, гордо упиваясь своей «трагедией».
А через год Лида, которая ради математической шутки покупала по одному лотерейному билету раз в месяц, чтобы проверять теорию вероятности на практике, сорвала джекпот.
Тридцать пять миллионов рублей.
Для Москвы — не деньги олигархов, но сумма, достаточная для покупки шикарной квартиры, хорошей машины и безбедной жизни на проценты с грамотных инвестиций.
Новость о том, что ненавистная «провинциалка» стала миллионершей, просочилась к родителям Ромы через дальних родственников.
И тут генетическая память «московской интеллигенции» дала сбой, уступив место банальной алчности. Бойкот был мгновенно забыт.
Начались звонки. Сначала робкие, потом настойчивые.
— Ромочка, сынок, как вы там? Мы так соскучились! Как наша милая Лидочка?
Лида, слушая эти излияния по громкой связи, только ухмылялась. Она знала, что наступило время эндшпиля.
— Пригласи их к нам в нашу новую квартиру, — велела она Роме. — На чай.
Квартира ( купленная на часть выигрыша) поразила родителей в самое сердце. Они ходили по дубовому паркету, как по минному полю, благоговейно щупая итальянскую мебель. Элеонора Генриховна смотрела на Лиду глазами преданного спаниеля.
— Лидочка, ангел наш, мы были так неправы! — щебетала она, усаживаясь за стол из красного дерева.
— Вы такая талантливая! Мы всегда знали, что Ромочке с вами повезет.
— И мы тут подумали, — подхватил Аркадий Борисович, потирая потные ручки.
— У нас ведь дача старая… крыша течет. Может, вы как-то… по-родственному… поможете? Мы же семья!
Лида отпила чай, медленно поставила чашку на блюдце. Глаза её радостно блеснули.
— Конечно, Аркадий Борисович. Я готова выделить пять миллионов рублей на помощь. Безвозмездно.
Родители замерли, боясь спугнуть удачу. Рома с интересом наблюдал за своей девушкой, зная, что сейчас будет расставлена ловушка.
— Но, — Лида подняла указательный палец, — так как вы — люди высшего общества, культуры и интеллекта, я не могу просто дать вам деньги. Это оскорбит вашу честь. Мы сыграем на них.
Она щелкнула пальцами, и Рома принес из кабинета роскошные шахматы из слоновой кости.
— Аркадий Борисович, вы же хвастались, что у вас первый разряд по шахматам? — невинно спросила Лида.
— Было дело в юности! — гордо приосанился отец, мысленно уже тратя пять миллионов.
— Отлично. Одна партия. Если вы выигрываете или сводите в ничью — деньги ваши. Если проигрываете…
— Что, если проигрываю? — насторожился Аркадий Борисович.
— Вы пишете официальное заявление в газету «Вестник Замкадья» — да-да, я уже договорилась с редактором — о том, что вы, потомственный москвич, публично признаете превосходство ума простой провинциальной девушки.
И вы оба, вместе с Элеонорой Генриховной, надеваете футболки с надписью «Провинция рулит, а мы — просто снобы» и делаете фото для первой полосы.
Элеонора Генриховна побледнела. Но пять миллионов манили так сильно, что жадность победила гордость.
— Соглашайся, Аркаша! — прошипела она. — Это же девчонка, ты её в два счета уделаешь!
Аркадий Борисович сел за стол, хрустнул пальцами и сделал ход.
Лида играла белыми. Она не стала растягивать удовольствие. Она играла не просто быстро, она играла издевательски. Каждый её ход был не только тактическим, но и психологическим ударом.
— Знаете, Аркадий Борисович, — говорила она, передвигая слона.
— Интеллигенция — это не прописка. Это умение уважать людей.
Отец потел, пыхтел, его фигуры гибли одна за другой.
— А снобизм, — Лида пожертвовала ферзя, отчего Аркадий Борисович радостно вскрикнул, не заметив мата в два хода, — это просто маска, скрывающая глубокий комплекс неполноценности.
Ход конем.
— Шах и мат, — тихо сказала Лида.
Партия длилась ровно семь минут. Аркадий Борисович смотрел на доску стеклянными глазами. Его король был заперт в углу, растоптанный и униженный.
В комнате повисла мертвая тишина.
— Ну что ж, — Лида достала из ящика стола заранее распечатанный бланк и две ярко-желтые футболки с огромными красными буквами «ПРОВИНЦИЯ РУЛИТ, А МЫ — ПРОСТО СНОБЫ». — Прошу переодеваться. Фотограф ждет в коридоре.
— Лидочка… может, мы как-то договоримся? — заскулила Элеонора Генриховна. — Ну зачем же в газету? У нас же друзья, знакомые…
— Договор есть договор, — жестко отрезала Лида. — Или вы надеваете это, или прямо сейчас покидаете мою квартиру и больше никогда в жизни не звоните ни мне, ни Роме.
Выбор был очевиден. Через пять минут «коренные москвичи», натянув ненавистные желтые футболки поверх своих брендовых рубашек, стояли с вымученными улыбками, держа в руках подписанное признание собственного интеллектуального поражения. Щелкнула вспышка.
— Спасибо, — Лида забрала бумагу. — А теперь, о деле. Я ведь обещала, что пять миллионов пойдут на помощь.
Она достала из папки квитанцию и протянула ошарашенным родителям.
— Вот. Я перевела пять миллионов рублей на реконструкцию сельской библиотеки и закупку компьютеров для школы в моей родной глубинке. Благотворительный перевод оформлен от вашего имени. Вы ведь так любите нести культуру в массы! Можете гордиться, вы стали меценатами.
Лица Элеоноры Генриховны и Аркадия Борисовича вытянулись так, словно им сообщили, что Патриаршие пруды засыпали и построили там коровник. Они поняли, что их разыграли, как пешек в чужой блестящей партии.
Денег они не получили, репутацию разрушили, да еще и стали спонсорами ненавистной им провинции.
Они ушли молча, ссутулившись. Рома подошел к Лиде со спины и обнял её за плечи.
— Ты жестока, моя королева.
— Я справедлива, — улыбнулась Лида, сметая фигуры с доски.
— Шахматы учат главному, Рома. Тот, кто слишком высоко задирает нос, всегда не замечает, как получает мат от простой пешки, которая стала ферзем.