Это застало её врасплох, хотя кому, как не ей, следовало это предвидеть.
В ушах звенело от двух хлопков, резких и оглушительных, как будто воздух раскололся прямо перед лицом. Она почувствовала, как тело отказывается ей подчиняться – сначала ноги, потом руки, и повалилась на пол, ударившись локтем о дверной косяк. Боль в груди была тупой и тяжёлой, словно кто-то сел на неё и не собирался вставать.
Она попыталась сосредоточиться и выстроить цепочку: дверной звонок, чайник на плите. Знакомое лицо в прихожей. Потом кладовая, банки на полке, горсть сухих ягод в ладони. Потом она обернулась, и…
Кто-то стоял над ней, она знала этого человека, знала очень давно.
Но мысли расплывались, рассыпались, и собрать их обратно не получалось. Как же так? Она ведь всегда чувствовала, когда что-то не так. Во время сеансов она улавливала малейшие изменения в голосе и дыхании, микроскопические подрагивания мышц вокруг глаз. Тридцать лет практики. Она видела людей насквозь – через слова и позы, через молчание.
Но вот это не увидела.
Темнота наползала с краёв, как будто кто-то медленно задёргивал занавески. Она попыталась удержать хотя бы одну мысль, одно имя, чтобы не уйти совсем, но всё проваливалось куда-то вниз, и последним ощущением осталось только удивление.
Нелепое, беспомощное удивление.
Запах лаванды, полыни и крови смешался во что-то такое, чему Андрей Костров не мог подобрать определение. Все три компонента по отдельности были ему знакомы – лаванду жена добавляла в шкаф с постельным бельём, полынь росла у забора на даче тёщи, а с кровью он за шестнадцать лет в уголовном розыске успел наобщаться, что называется, выше крыши. Но вот все три разом – это было впервые.
Он медленно дышал ртом, глядя на мёртвую женщину, лежащую в дверном проёме между маленькой комнатой для приёма и тёмной кладовой. Глаза открыты, рот слегка приоткрыт – не от крика, скорее от удивления. Светлые волосы с проседью рассыпались по полу, правая рука вытянута вперёд, словно она пыталась до чего-то дотянуться. Или от чего-то оттолкнуться. Просторная льняная блузка, когда-то голубая, теперь представляла собой мокрую бурую тряпку: кровь пропитала ткань до самого подола.
Рядом с телом, прямо в тёмном пятне запёкшейся крови, застряли несколько сухих красноватых ягод. Они выглядели неуместно – как конфетти на похоронах.
Андрей присел на корточки. Лицо женщины было морщинистым, загорелым, так загорают люди, которые много времени проводят на свежем воздухе, а не на пляже. Ни косметики, ни серёжек. На шее тонкая серебряная цепочка с маленькой фигой, кукишем из металла, оберегом от сглаза. На левом запястье плетёный браслет из каких-то засушенных стебельков.
Ей было лет шестьдесят – шестьдесят пять. Убивают и таких, но обычно не в Ольховске и не двумя пулями в грудь. Здешние покойники попадали на его стол в основном из-за поножовщины в портовых барах и пьяных разборок на набережной, реже из-за перестрелок между теми, кто контролировал контрабанду морепродуктов в районе Рыбачьего мыса. Мужчины, от двадцати до сорока, в спортивных штанах и с характерными татуировками.
Эта женщина не вписывалась ни в одну из привычных категорий. И от этого на душе становилось ещё тошнее.
Судмедэксперт Света Рябова работала с другой стороны тела, упаковывая правую руку убитой в бумажный пакет и стягивая его на запястье канцелярской резинкой. Короткие тёмные волосы торчали во все стороны, она явно не успела расчесаться, когда её вызвали.
– Два входных ранения в грудь, – сказала Света, не поднимая головы. – Трупное окоченение не наступило, температура тела снижена незначительно. Убита максимум полтора часа назад.
Андрей кивнул. Сообщение о выстрелах поступило в дежурную часть в семь сорок три. Если соседка не врала, два хлопка прозвучали минут за пять до её звонка.
Он не стал спрашивать о причине смерти. Света была из тех людей, которые откажутся подтвердить даже то, что видно невооружённым глазом, до тех пор, пока не проведут все положенные процедуры. Андрей мог ткнуть пальцем в два пулевых отверстия и спросить: «Она умерла от этого?» и Света ответила бы: «Предварительно не могу утверждать».
Он встал и огляделся. Комната, которую хозяйка, судя по всему, использовала как приёмную, была маленькой, но уютной. Два глубоких кресла друг напротив друга, низкий столик между ними, на столике стеклянный графин с водой, два стакана, один наполовину полный. На стене потемневшая от времени икона и рядом с ней, без всякого зазрения совести, индийская мандала из цветных ниток. В углу комнаты стояла старая этажерка с книгами.
Андрей подошёл к ней. Корешки были потрёпанные, надписи на некоторых едва различимы. «Клиническая гипнотерапия» – Хенрик Линдстром. «Работа с подсознанием» – без автора, самиздат. «Лекарственные растения Кавказа». Толстый справочник по ароматерапии с загнутыми уголками страниц. И, неожиданно, учебник по неврологии, изрядно замусоленный.
– Лёша, что-нибудь нашёл? – спросил Андрей, не оборачиваясь.
Криминалист Лёша Марченко стоял у кухонной раковины в соседнем помещении – отсюда была видна его макушка и фотоаппарат, который он держал над головой на вытянутых руках, пытаясь поймать ракурс повыше. Лёша был невысоким – метр шестьдесят четыре, если верить его водительскому удостоверению, – и добрых пять сантиметров из них приходились на кудрявые волосы.
– Осколки стекла в раковине, – ответил тот. – Похоже, кто-то разбил стакан. И ещё, дверная ручка на заднем входе. На ней кровь. Мазок.
– Кровь жертвы?
– Понятия не имею, пока не проверим. Но отпечатков на ручке нет – протёрли чем-то. Тряпкой, полотенцем.
– Взлом?
– Ни следа. Замок цел, окна целы.
Андрей прошёл мимо тела в кладовую. Здесь запах трав стал густым, почти осязаемым, как будто он вошёл внутрь огромного пучка сухой мяты. По стенам тянулись деревянные полки, на котрых стояли десятки стеклянных банок, каждая аккуратно подписана от руки на белой бумажной наклейке. Почерк был мелким и ровным, хорошо разборчивым, почерком человека, который привык к точности.
Он наклонился, читая этикетки.
«Шалфей лекарственный». «Чабрец крымский». «Корень валерианы». «Мелисса сушёная». «Зверобой продырявленный». «Лаванда горная». На нижних полках ряды маленьких тёмных флакончиков с пипетками. «Масло лаванды – бессонница, тревога». «Масло чайного дерева – кожные воспаления». «Настойка пустырника – нервное перенапряжение».
Пол в кладовой был чистым. Ни пыли, ни рассыпанных трав. На одной из верхних полок стояла большая банка с этикеткой «Шиповник (плоды суш.)». Крышка была снята и лежала рядом.
Андрей посмотрел на банку, потом на дверной проём, где лежало тело с россыпью красноватых ягод рядом. Она шла за шиповником, когда её застрелили. Или вышла из кладовой с горстью ягод в руке.
Но зачем нести горсть ягод без пакета, без ёмкости? Зачем не взять всю банку?
Он вернулся в приёмную, а оттуда на кухню. Маленькая, с газовой плитой, на которой стоял эмалированный чайник, старый, со сколотым носиком. На столе у окна стояла чашка с остатками чая на донышке, рядом открытая жестяная банка с сахаром и чайная ложечка. А ещё на столе виднелся круглый мокрый след – как от второго стакана или чашки, которые стояли тут недавно, но куда-то делись. Ни микроволновки, ни электрочайника, вообще никаких электрических приборов. Занавески на окне белые, выцветшие от солнца, с вышитыми васильками.
Его напарница Дина Волкова стояла у задней двери, изучая кровяной мазок на дверной ручке. Невысокая, худая, со стянутыми в короткий хвост русыми волосами и таким выражением лица, с каким обычно проверяют свежесть рыбы на рынке. У Дины было ровно два выражения лица: рабочее – которое сейчас – и нерабочее, которое от рабочего отличалось только отсутствием блокнота в руке.
– Пойдём осмотрим остальные комнаты, – предложил Андрей.
Они прошли через приёмную в гостиную. Диван и кресло-качалка, между ними журнальный столик с кружевной салфеткой. Телевизора не было. Андрей на секунду задумался, не ограбление ли это, но нет. Кресло и диван были направлены к столику, словно именно он являлся центром комнаты. Просто здесь не смотрели телевизор. Большое окно впускало утреннее солнце, которое заливало комнату тёплым южным светом, неуместным рядом с мертвецом за стеной.
Андрей открыл ящик небольшого деревянного комода. Внутри обнаружился кожаный футляр, в котором лежал маятник на цепочке – медный конус размером с напёрсток. Рядом стопка исписанных тетрадей. Он открыл верхнюю. Аккуратный знакомый почерк: даты, имена, пометки. «14.03 – Комарова Н.В. – тревожный синдром, 3-й сеанс, улучшение». «16.03 – Петросян А.Г. – бессонница, начало работы. Сопротивление высокое, повторный сеанс через неделю».
Это был дневник приёмов. Рабочий журнал гипнотерапевта.
– Здесь записи клиентов, – сказал Андрей. – Забирать пока не будем, но Лёше скажи – пусть сфотографирует.
Дина кивнула.
В нижнем ящике лежали фотоальбомы. Андрей открыл верхний. На первой странице женщина лет сорока, обнимающая девочку-подростка на фоне моря. Обе загорелые, смеющиеся, ветер треплет им волосы. В женщине он сразу узнал убитую – моложе на двадцать лет, но те же скулы и подбородок, та же прямая спина. Девочка была похожа на неё до оторопи, как уменьшенная копия с тёмными волосами вместо светлых.
Андрей посмотрел на снимок и закрыл альбом. Значит, есть дочь. И, скорее всего, именно ему предстоит ей сообщить.
– Давай поговорим с той, которая вызвала полицию, – сказал он.
Галина Фёдоровна Кравцова жила через два дома от убитой, в маленьком одноэтажном строении с палисадником, заросшим виноградной лозой и геранью. Во дворе на верёвке сохло бельё – две простыни и мужская майка богатырского размера. У калитки стоял ржавый велосипед без переднего колеса.
Галина открыла им дверь – невысокая, полноватая женщина лет пятидесяти с круглым лицом и мелкими кудряшками, выкрашенными в медный цвет. Корни, правда, были серые, и Андрей про себя отметил, что медный цвет приходился её лицу примерно так же, как шляпа с перьями – рыболовному траулеру.
– Это вы звонили насчёт выстрелов? – спросила Дина.
– Да, проходите, – сказала Галина, отступая в сторону. – Только ноги вытрите, я вчера полы мыла. С Зинаидой Павловной всё в порядке?
Они вошли в маленькую прихожую, пахнущую варёной капустой и кошачьим кормом. Андрей успел вытереть ноги, когда что-то тяжёлое и рыжее обрушилось ему на плечо сверху со шкафа в прихожей.
Андрей дёрнулся, перехватил это существо за шкирку и обнаружил, что держит в руке невероятных размеров рыжего кота. Зверь весил килограммов семь-восемь, имел наглую плоскую морду и немедленно принялся урчать, как дизельный генератор, одновременно пытаясь вцепиться когтями в рукав андреевской куртки.
– Маркиз! – всплеснула руками Галина. – Ну вот опять!
– Это ваш кот? – спросил Андрей, пытаясь отцепить когти от ткани. Кот сопротивлялся, продолжая урчать. Морда у него при этом выражала глубокую любовь и полное отсутствие раскаяния.
– Мой, мой, простите ради бога. Маркиз, а ну слезай! Он просто обожает новых людей. Всегда прыгает на плечи. Считает, что все ему рады.
Андрей опустил кота на пол. Маркиз немедленно сел и принялся вылизывать лапу с таким видом, будто это он снисходительно позволил себя снять.
В гостиной Галина предложила им присесть на диван, обтянутый тканью с цветочным узором. Андрей сел. Диван был продавлен до такой степени, что его колени оказались на уровне груди.
– Галина Фёдоровна, расскажите, что вы слышали сегодня утром, – сказала Дина, доставая блокнот. Она осталась стоять, видимо, оценив глубину дивана.
– Ну, я встала как обычно – в полседьмого. Покормила Маркиза, поставила чайник. А потом, где-то в половине восьмого, услышала два хлопка. Очень громких. Откуда-то с улицы. Ну, мне показалось, что со стороны Зинаидиного дома.
– Вы уверены, что это были выстрелы?
– Я двадцать пять лет замужем за отставным боцманом, – сказала Галина. – Мой Генка стрелял по пустым бутылкам во дворе, пока участковый не пригрозил его оштрафовать. Я знаю, как звучат выстрелы.
– Что вы сделали после того, как услышали хлопки?
– Позвонила Зинаиде.
– У вас есть её номер? – спросил Андрей. Кот запрыгнул на подлокотник дивана и принялся тереться мордой о его локоть.
– Конечно. Она же моя соседка. Я к ней раз в месяц хожу – она мне давление лечит. Травяные чаи заваривает, руки на голову кладёт, разговаривает спокойным голосом… Мне после этого всегда лучше. – Галина помолчала. – Она не ответила на звонок. Тогда я позвонила в полицию.
– Вы не пытались сходить к ней? Постучать в дверь? – спросила Дина.
– Деточка, – сказала Галина, и Дина слегка поморщилась, – когда слышишь в нашем районе стрельбу, на улицу не выходишь. Тут иногда по ночам такое творится – то на набережной кого-то режут, то у порта стреляют. Три года назад мальчишке из соседнего двора ножом по лицу полоснули.
Маркиз тем временем решил, что подлокотник дивана – это недостаточно близко к новому другу, и целенаправленно взобрался Андрею на колени. Весил он как средних размеров мешок картошки, и когти у него были в отличной рабочей форме.
– Маркиз! – прикрикнула Галина. – Слезь с человека!
Кот посмотрел на хозяйку, моргнул и, уложив голову на лапы, устроился поудобнее на коленях Андрея, всем своим видом давая понять, что именно здесь он и намерен провести остаток дня.
– Ладно, – сказал Андрей, стараясь не обращать внимания на восемь килограммов горячей шерсти. – Вы не замечали в последнее время что-нибудь необычное возле дома Зинаиды Павловны? Незнакомых людей, подозрительные автомобили?
– В этом районе все автомобили подозрительные, – хмыкнула Галина.
– А конкретно возле её дома?
Галина задумалась, наморщив лоб.
– Был один парень, – сказала она после паузы. – Молодой, лет двадцати пяти. Приходил к ней несколько раз. В последний раз – может, недели две назад.
– Как он выглядел?
– Высокий. Худощавый. Короткая стрижка. Спортивный костюм – чёрный, с красными полосками. Такие здесь носят… ну, вы понимаете.
Андрей понимал. Чёрные костюмы с красной полоской по рукавам и штанинам были чем-то вроде неофициальной формы молодёжи, крутившейся вокруг портовой группировки Вахтанга Чхеидзе – тех самых, кого местные называли «креветочниками». Андрей знал нескольких из них ещё с тех времён, когда работал участковым в Портовом районе.
– Вы смогли бы опознать его по фотографии? – спросил он.
– Вряд ли. Я его только из окна видела. Но он точно не из наших, я бы его знала.
– Он показался вам опасным?
– Детектив, в этом районе все показались бы вам опасными, если бы вы здесь пожили. Но этот – нет, не особо. Он каждый раз приходил спокойно, без шума, уходил тоже спокойно. Один раз даже снял кепку, когда зашёл к ней. Ну, знаете, из вежливости.
– Ладно. – Андрей кивнул. – Что-нибудь ещё? Может, вы слышали, как после выстрелов хлопнула дверь, или шаги, или…
Маркиз перевернулся на спину, демонстрируя пушистый живот и четыре лапы с выпущенными когтями. Затем, сочтя, что этого недостаточно, начал энергично тереться головой о ладонь Андрея, оставляя на ней рыжую шерсть и слюну. Андрей машинально почесал его за ухом, после чего осознал, что делает, и убрал руку.
– Вроде слышала, как хлопнула дверь, – сказала Галина. – Задняя, наверное. Но точно не скажу. С Зинаидой Павловной всё в порядке?
Дина посмотрела на Андрея. Тот слегка наклонил голову.
– Мне очень жаль, Галина Фёдоровна, – сказала Дина. – Зинаида Павловна умерла.
Рука Галины взлетела ко рту. Лицо у неё сморщилось, глаза заблестели.
– Господи… – прошептала она. – Господи, да что ж такое…
Маркиз, видимо, почувствовав перемену настроения, выпустил когти и вонзил их Андрею в бедро – глубоко и от души.
Андрей стиснул зубы.
– Маркиз, – тихо сказал он. – Маркиз, пусти.
Кот урчал, прижимаясь к нему всем своим немаленьким телом. Когти ушли в ткань брюк примерно на полсантиметра.
– Маркиз! – всхлипнула Галина, вставая и стаскивая кота с его колен. Кот вцепился в штанину и повис, раскачиваясь, как мохнатый маятник. Галина дёрнула его посильнее, и он отцепился, оставив на брюках Андрея две параллельные затяжки.
– Простите, – выдавила Галина, прижимая Маркиза к себе. Слёзы уже катились по её щекам. – Он просто любит людей. Он не со зла.
– Я вижу, – сказал Андрей, поднимаясь с дивана. – Спасибо, Галина Фёдоровна. Мы, возможно, ещё вернёмся.
– А Генке моему скажите – пусть не лезет. Он как увидит полицию – сразу начинает свои истории рассказывать.
– Какие истории?
– Про флот и море… Про то, как его чуть не завербовала разведка. Он врёт, – добавила она шёпотом. – Он всегда врёт. Но он безобидный.
Они вышли на улицу. Солнце уже вовсю припекало, воздух пах морской солью и нагретым асфальтом. Андрей посмотрел на свои брюки. Рыжая шерсть покрывала их от колена до бедра ровным слоем, как будто он полчаса валялся в рыжем пуху.
– Славная зверюга, – заметила Дина с каменным лицом.
– Просто обожаю кошек, – отозвался Андрей, стряхивая шерсть.
– Ты всегда их чешешь за ушком, когда допрашиваешь свидетелей?
– Это был рефлекс.
– Ну-ну.
Они пошли обратно к дому убитой. Два патрульных, Лёня Савичев и Оксана Кириленко, по-прежнему стояли у входа. Лёня курил, привалившись к столбу веранды, Оксана что-то смотрела в телефоне.
– Ещё надолго? – спросил Лёня, затушив сигарету о подошву.
– Спрошу у Лёши, – сказал Андрей, входя внутрь.
Лёша Марченко лежал на спине под кухонной раковиной, пытаясь открутить сифон разводным ключом. Рядом стояла Дина, которая уже успела обогнать его и зайти через заднюю дверь. Второй криминалист, Игорь Мещеряков, наносил дактилоскопический порошок на ручку задней двери.
– Что там под раковиной? – спросил Андрей.
– Ещё осколки, – отозвался Лёша сдавленным голосом, упираясь ключом в трубу. – Крупнее, чем в раковине. По-моему, это остатки стакана. Гранёного. Того, что стоял на столе вторым.
Андрей посмотрел на кухонный стол. Чашка с остатками чая и мокрый круглый след рядом. Хозяйка пила из чашки, а гость – из стакана, который теперь валялся осколками в раковине и в трубе.
– Значит, так, – сказал он. – Кто-то мыл стакан в раковине, уронил, разбил. Крупные осколки убрал, мелкие попытался смыть в слив.
– Похоже на то, – пропыхтел Лёша. Труба подалась, и из-под раковины хлынула порция мутной воды, плеснув Лёше на рубашку. Тот чертыхнулся и отполз в сторону, держа на весу мокрый сифон.
– Ты ведь так и не научился этого делать, да? – сухо заметил Игорь от двери.
– У меня дома всем этим жена занимается, – буркнул Лёша, вставая и расстилая на полу лист крафтовой бумаги. Осторожно вытряс содержимое сифона. – Вот. Ещё осколки. Покрупнее.
Андрей присел рядом. На одном из осколков – тёмное бурое пятно. Засохшая кровь.
– Похоже на кровь, – сказал Лёша, рассматривая осколок пинцетом. – Если повезёт, хватит для анализа ДНК.
– Отпечатки на кране? – спросил Андрей.
– Протёрли, – сказала Дина. – Дверную ручку тоже, и сумочку.
Андрей повернулся к ней.
– Сумочку?
– Тканевая сумка висит на спинке стула в приёмной. Застёжка-молния. На ней ни единого отпечатка, даже хозяйкиного. Кто-то её протёр. Но кошелёк внутри, деньги на месте. Около четырёх тысяч рублей.
Андрей подошёл к стулу и посмотрел на сумку. Простая, матерчатая, с вышитыми ромашками по краю. Такие продают на рынке за триста рублей.
– Что-то забрали из сумки, – сказал он. – И протёрли, чтобы убрать свои отпечатки. Не деньги. Что-то другое.
Дина стояла в дверном проёме кладовой, глядя на банки с травами.
– Я проверю записи в её тетрадях, – сказала она. – Может, кто-то из клиентов…
– Потом. – Андрей посмотрел на часы. – Сейчас мне нужно найти её дочь.
– Откуда ты знаешь, что у неё есть дочь?
– Фотоальбом в комоде. Девочка-подросток на снимке – ей сейчас, наверное, лет тридцать пять – сорок.
Дина кивнула.
– Я пока пройдусь по соседям. Может, кто-то видел, как убийца уходил через задний двор.
Андрей вышел на крыльцо, щурясь от солнца. Портовая улица тянулась вниз к морю – неровная, с потрескавшимся асфальтом и кривыми акациями по обеим сторонам. Старые одноэтажные дома с виноградом на верандах и облупившейся краской, на крышах спутниковые тарелки. В просвете между домами, внизу, блестела полоска моря, ослепительная и праздничная, равнодушная к тому, что произошло в этом доме сорок минут назад.
Андрей достал телефон и набрал дежурную часть.
– Мне нужно установить ближайших родственников Астаховой Зинаиды Павловны, – сказал он. – Портовая улица, дом четырнадцать. Предположительно есть взрослая дочь. Имя и адрес как можно быстрее.
Он убрал телефон в карман и посмотрел на дом. На подоконнике стояли горшки с геранью – три штуки, все цветущие. Занавеска на кухонном окне была сдвинута в сторону. За ней виднелся край газовой плиты и чайник со сколотым носиком.
Зинаида Павловна Астахова ещё сегодня утром ставила этот чайник на плиту. Заваривала чай для себя и для кого-то ещё. Для кого-то, кого она знала и кому доверяла достаточно, чтобы впустить в дом без всяких опасений.
А потом этот кто-то застрелил её из её собственного пистолета.
Если, конечно, пистолет вообще существовал. Пока это была всего лишь рабочая гипотеза, основанная на пустой сумочке и протёртой застёжке.
Андрей вздохнул, сунул руки в карманы и обнаружил в правом кармане клок рыжей шерсти.
Чёрт бы побрал этого кота.