Ах, помилуйте, какая «крымская кухня»! Что это за диво дивное, откуда взялось, позвольте уж мне, человеку греховному, но, как говорится, пожившему, рассудить! Уж не привидение ли это новое, что вновь зародилось в головах у наших журналистов, которые, вместо того чтобы черпать вдохновение из глубин народной души, ищут его в каких-то заморских, да, право word, несуществующих понятиях?
Есть, конечно, и татарская, и греческая, и итальянская, и армянская, и русская, и даже, смею сказать, кавказская — всё это, видите ли, отпечаток наложило, след оставило, как говорится, Бог велел. Но чтоб вот так, одним махом, «крымская»! Это какая-то уж слишком новая выдумка, право, подобная той, что один мой приятель, предприниматель и любитель выпить, выдумал название своему псу — «Комета». И чего ради? Да чтобы, видите ли, «блестело!»
Неужто в этом кроется какая-то великая тайна, которую нам, простым смертным, недоступно постичь? Или, быть может, подобно тому, как на карту мира наносят новые острова, которые потом оказываются миражом, так и здесь, на кухне нашей, пытаются нарисовать что-то несуществующее, дабы потом им гордиться? Тяжко, ей-богу, тяжко становится жить на свете, когда такие вот, право слово, нелепицы начинают витать в воздухе!
Ах, помилуйте, продолжать о «крымской кухне»! Словно кто-то, вооружившись перышком, взялся нарисовать портрет несуществующего человека — тело есть, а души, как нет, так и нет! И всё потому, что душа-то, истинная душа, она в простоте, в вековых обычаях, в теплоте семейного очага, а не в выдуманных названиях, что, будто мотыльки, мелькнут на мгновение и исчезнут, оставив лишь пыль в глазах.
Но вот, читаю я, право слово, какое-то событие, что, как будто, случилось совсем недавно, а именно, на днях, весть пришла, что некто Илья Захаров, человек, видимо, не чуждый гастрономических тайн, назвал некий «самый яркий продукт» крымского полуострова. И что же это за чудо-юдо, этот «самый яркий продукт»? Неужто это тот самый, веками хранимый, что передается из уст в уста, из поколения в поколение? Неужто это тот, что будит в душе сладкие воспоминания о детстве, о материнских руках, о бескрайнем море и южном солнце?
Представьте, дорогие мои, что этот Илья Захаров, стоя пред нами, будто перед неким трибуналом, с гордостью объявляет: «Это… это… это не что иное, как…». И сердце замирает в предвкушении! А что же это? Какой же он, этот «яркий продукт»? Неужто это тот самый, что, словно само солнце, налился в спелый арбуз? Или, быть может, это та сладкая, душистая дыня, что, подобно сокровищу, прячется в тени листвы? Ах, как же душа радуется, когда приходят такие вести, будто солнечный луч пробивается сквозь тучи, обещая нам что-то поистине дивное, что-то, что заставит наши вкусовые рецепторы ликовать, а сердца — петь от восторга!
Ах, «морепродукт»! Что за дивное создание природы, что щедрою рукою раскидало по бездонным просторам вод наших! Не просто пища, нет, а целый мир, полный чудес и тайн, что манят и зовут, пробуждая в душе то трепетный восторг, то тихую меланхолию.
Вот возьмите, к примеру, устрицу. Сколько в ней скрыто, право слово! С виду — неказистая, будто камешек, выброшенный на берег. Но стоит вскрыть эту раковину, и пред вами откроется целый океан нежности, словно жемчужина, сияющая внутренним светом. И вкус её, ах, этот вкус! Он не кричит, не бьет в голову, как какой-нибудь заморский деликатес, а тихо, ласково шепчет о древних глубинах, о прохладе соленых вод, о вечном движении прилива и отлива. Каждая устрица — это крошечная Вселенная, где заключена сама суть моря, его дыхание, его вечная, нетронутая чистота.
А креветка! Эта бойкая, краснощекая красавица, что, словно юная девица, готова подарить тебе свою нежность. В ней — вся энергия моря, его неукротимый дух. Когда берешь её в руки, чувствуешь, как бьётся в ней жизнь, как трепещет её крохотное сердечко. А съешь — и словно сам в море окунулся, ощутил его свежесть, его силу, его бесконечные просторы.
Но есть ещё одно чудо, что затмевает всё — это рыба. Ах, рыба! Сколько её видов, сколько её форм, сколько её обличий! От крохотной, юркой барабули, что, словно стрела, мелькнет в воде, до величественной белуги, что, подобно царю, проплывает в глубинах. В каждом из них — своя история, своя судьба, своя песенка, что поёт море. И когда мы, простые смертные, вкушаем эти дары моря, мы словно приобщаемся к чему-то великому, к чему-то вечному. Мы чувствуем, как в нас вливается сила океана, его мудрость, его безграничная любовь. И в этот миг мы понимаем — нет ничего на свете прекраснее и загадочнее, чем дары моря, что дают нам жизнь, силу и вечное вдохновение.
Ах, «морепродукт»! Какие ж это Крымские? Устрица, милостивые государи, где она прописалась-то? Не на Черноморском ли дне, где волны её, словно няньки, укачивали, пока она, раковиной прикрывшись, дремала? И креветка, эта бойкая нахалка, неужто она, родимая, только на том берегу, где южный ветер шепчет, и живёт? Это ж всё равно, как если бы сказать, что солнце — это, видите ли, "продукция" какого-нибудь там захолустного села. Нелепость, ей-богу!
Это ж какая выдумка, какая фантазия, право слово, неистощимая! Приписать к кулинарным сокровищам Крыма то, что плескалось в пучинах задолго до того, как первые византийцы там крест поставили, а уж тем более, до того, как помещики начали строить свои дачи, где, кстати, и устриц-то в глаза не видели! Это как если бы мы вдруг заявили, что воздух, которым мы дышим, — это "Крымский продукт". Чушь собачья, да и только!
Устрицы, братья и сестры, они — это сама Вечность, сама бездонность, а не какая-то там местная мода. Они — это песнь моря, что поётся испокон веков, и к Крыму, как к чему-то особому, они имеют отношение, как мотылёк к звезде — разве что, в полете своем, на бреющем, могут пролететь мимо. Не смешите мои седины!
