В детстве мне рассказывали сказку, в которой в мире существует особая фигура — «Охотник». Он появляется ровно тогда, когда уже почти поздно, и одним точным действием восстанавливает порядок: бабушка жива, внучка цела, волк наказан, справедливость торжествует. Сервер перезапущен, данные восстановлены, инцидент закрыт. По такому сценарию снята половина мирового кинематографа.
Недавно на экскурсии на Хуторе Милка хозяйка музея показала чашку с иллюстрацией к оригинальной версии «Красной Шапочки» Шарля Перро (1697). В корзинке у девочки — не пирожки, а бутылка вина.
«Мать испекла пирожков и налила бутылку вина и сказала дочери:
— Отнеси это бабушке, она больна и ослабела, и это немного подкрепит её».
Оказалось и сюжет отличается от того, что я слышал в детстве.
В ней всё заканчивается трагически: волк съедает бабушку, затем девочку — и на этом точка. Охотника нет. Никто не приходит на помощь.
Лишь спустя столетие, в переработке братьев Гримм (1812), а затем и в русской традиции, появляется спаситель. Исчезают острые смыслы, добавляется надежда: ошибся — ничего, тебя вытащат. Поддержка работает 24/7.
А Перро звучит как суровый сотрудник управления информационной безопасности: правила озвучены, инструкции выданы, мама предупредила. Нарушил — дальше без иллюзий. И да, никто может не прийти, если ты сам решил «срезать через лес», полагаясь на удачу.
Это было самое взрослое переосмысление «Красной Шапочки», которое я когда-либо получал.