Владимир сидел на кухне и смотрел, как Катя мешает ложечкой сахар в кружке. Ложечка была слишком большая для крошечной кружки, и Катя делала это с таким видом, будто решала уравнение с тремя неизвестными. Звяканье фарфора резало слух.
— Ты опять купила не тот кефир, — устало сказал он, кивая на пакет. — Я просил обычный, "питьевой". А это… детский, с добавками.
Катя пожала плечами, даже не посмотрев на пакет.
— Ну подумаешь. Пей с добавками. В чём проблема?
— Ни в чём, — он взял кружку и пошел в зал.
"В чём проблема", — пронеслось у него в голове. Проблема была во всём. В том, что суп, который она сварила вчера, напоминал мутную жижу с плавающими пельменями, купленными на распродаже. В том, что его любимые рубашки теперь валялись в куче в шкафу, потому что Катя не знала, что некоторые вещи нельзя сушить на батарее. В том, что разговаривать с ней было невозможно.
Он вспомнил, как впервые привел Катю домой. Ей было двадцать три, она хохотала над каждой его шуткой, пахло от неё ванилью и летом. В тот момент ему казалось, что он задыхается в уютном, но душном болоте, которое создала для него Нина за двадцать лет.
Теперь он задыхался здесь. От одиночества.
Зазвонил телефон. На экране высветилось: "Сын". Володя вздохнул и вышел на балкон, плотно закрыв за собой дверь.
— Привет, пап, — голос сына звучал ровно, без привычной теплоты.
— Привет, Сашка. Как ты?
— Нормально. Я звоню по делу. У мамы завтра день рождения. Если ты думаешь позвонить, может, не надо? Ей сейчас тяжело. Она только успокаиваться начала.
У Владимира перехватило дыхание.
— Как это — не надо? Я отец твой, в конце концов, и с мамой твоей… мы столько лет…
— Пап, — перебил сын. — Ты её бросил. Ты ушел к девочке, которая младше меня на пять лет. Мама лежала в больнице с давлением, когда ты вещи собирал. Ты помнишь?
Владимир помнил. Он помнил, как Нина, стоя у плиты, тихо спросила: "Ты ужинать будешь?", а он соврал про совещание. Он помнил её руки, всегда пахнущие тестом и чистыми полотенцами. Сейчас Катя покупала полотенца одноразовые, бумажные, потому что "нефиг заморачиваться".
— Я всё понимаю, — глухо сказал Владимир. — Я… я хочу поговорить с ней.
— Не надо её трогать, — голос сына стал жестким. — Ты сделал выбор. Живи с ним.
Связь прервалась.
Он простоял на балконе полчаса, глядя на чужой двор. Потом вошел в кухню. Катя сидела в телефоне, листая ленту. На плите стояла сковорода с подгоревшей яичницей. Дым рассеивался, но вонь стояла въедливая.
— Кать, мы можем поговорить? — спросил он, садясь напротив.
— О чём? — она отложила телефон, но в глазах уже было привычное скучающее выражение.
— О нас. Я чувствую себя… не на месте. Мне не хватает дома.
— Чего? — она прищурилась. — Дома? А здесь что, не дом? Я же стараюсь! Ты вечно недоволен, Володя. То кефир не тот, то суп не такой. Если тебе так нужна была та твоя кухарка, зачем ты от неё уходил?
Эти слова прозвучали как пощёчина. "Кухарка". Он вспомнил, как Нина, будучи главным бухгалтером крупной фирмы, умудрялась каждое утро готовить ему горячий завтрак. Как она гладила его рубашки, слушая новости, и могла поддержать разговор об экономике, о новом фильме, о том, какую рыбу лучше брать на уху.
— Ты права, — вдруг сказал он спокойно. — Я совершил ошибку.
Катя выпрямилась.
— То есть как это? Ты хочешь сказать, что пожалел?
— Хочу. Пожалел.
— И что? Думаешь, она тебя обратно примет? — Катя усмехнулась, но в усмешке была злость. — Ты смешной. Я видела её в ленте у подруги. Она похудела, прическу поменяла. Там, говорят, какой-то тренер по фитнесу вокруг неё вьется.
Владимир молчал. Слова Кати били наотмашь, но он понимал, что это правда. Нина не будет ждать. Нина никогда не была вещью, которую можно поставить на полку, а потом взять обратно. Она была… жизнью. А он выбросил эту жизнь на помойку ради двадцатитрехлетней девушки, которая считала, что макароны с сыром — это высокая кухня.
Ночью он не спал. Ворочался на огромной кровати, которую выбрала Катя (черная кожа, под стать её ногтям), а перед глазами стояла старая, скрипучая тахта на кухне в хрущевке, где они с Ниной жили первые десять лет.
В час ночи он набрал номер жены. Гудки были длинными, как вечность.
— Алло, — голос был сонным, но спокойным.
— Нина, это я. Не клади трубку, пожалуйста.
Молчание. Он слышал её дыхание.
— Ты знаешь, который час? — спросила она устало.
— Знаю. Я не могу больше. Нина, я… я ошибся. Я хочу домой. Я хочу к тебе.
В трубке послышался шорох. Он понял, что она села на кровати.
— Володя, — сказала она тихо. — Скажи, ты сейчас в своем уме?
— Да. Я всё понял. Прости меня. Эта девочка… она чужая. Мне нужна ты.
— Подожди, — голос Нины стал жестче, но в нем прорезались знакомые нотки, которые он так любил — собранность, ясность. — Ты хочешь вернуться. А что я, по-твоему, должна сделать? Забыть, как я собирала тебя в дорогу, когда ты уходил к ней, и у меня руки дрожали.
— Нина, я знаю, что виноват…
— Ты не виноват, Володя. Ты просто старый дурак, который спутал юность души с юностью тела. — Она говорила размеренно, как диктовала приказ. — Но я тебе не справочное бюро "Верни всё назад". У меня теперь другая жизнь.
— А как же мы? Двадцать лет?
— Двадцать лет ты выбросил в мусоропровод сам. Я эти двадцать лет собирала по крохам, пока ты на неё смотрел. Я тебя просила, помнишь? Я говорила: "Володя, давай сходим к психологу", а ты сказал, что у меня "женские выдумки". Теперь мучайся со своей "молодой". Она, говорят, не умная — в голосе Нины вдруг проскользнула боль. — Или я не права?
Владимир замер. Откуда она знает? Сын, конечно. Сын рассказал.
— Нина, прошу, давай встретимся. Хотя бы просто поговорить.
— Нет, — ответила она спокойно. — Я не хочу видеть твое лицо. Я слишком долго плакала, чтобы сейчас радоваться твоему возвращению. Ты хотел свободы? Получи. А я хочу, чтобы меня не предавали больше.
Она положила трубку.
Владимир сидел в темноте, сжимая телефон, который больше не издавал ни звука. В спальне заворочалась Катя, что-то пробурчала про холод и попросила принести плед. Он машинально встал, нащупал в прихожей плед, вернулся и укрыл её. Она даже "спасибо" не сказала, отвернулась к стене.
Он сел в кресло у окна. За окном спал чужой город, в чужой квартире пахло дешевой туалетной водой и горелой яичницей.
Владимир понял, что самое страшное сейчас — это не то, что бывшая жена не приняла его. Самое страшное, что в её голосе не было злости. Была только усталость и спокойная уверенность женщины, которая наконец-то перестала ждать.
Он думал о том, что двадцать лет — это не срок, который можно отмотать назад. Это стена, которую он разобрал по кирпичику, чтобы кинуть под ноги молодой глупой девчонке. А теперь ему не из чего построить новую жизнь.
Под утро он написал Нине длинное сообщение. Он писал о том, как любит запах её пирогов, как скучает по её молчанию, когда они пили чай на кухне. Он писал, что готов ждать годами, что готов встать на колени. Сообщение ушло в синий "прочитано".
Ответа не было. И он знал, что не будет никогда.