"Ирочка"
Я сказала это при детях.
Вот что я не могу себе простить. Всё остальное — могу. Но не это.
Застолье было по поводу дня рождения свёкра. Семьдесят лет, большой стол, пришли какие-то родственники, которых я вижу раз в пять лет и не помню, кто есть кто. Я с утра помогала резать, накрывать, мыть. Устала ещё до начала.
Мы с Колей женаты девять лет. Его первая жена — Ира — ушла от него сама, это важно. Не он её бросил. Она ушла, потом вышла замуж за другого, живёт в Краснодаре, детей у них не было.
Казалось бы — история закончена.
Но не для Валентины Сергеевны.
Ира всплывала регулярно. Не каждый день, нет. Но метко.
— Ира вот борщ варила без томатной пасты, только помидоры. Надо попробовать.
— Ира такие шторы повесила бы — и комната сразу другая.
— Помню, Ирочка на Новый год такой торт делала...
Коля делал вид, что не слышит. Я тоже делала вид. Девять лет делала вид.
В тот вечер она показала фотографию.
Достала телефон, нашла что-то, протянула через стол — не мне, соседке справа, тёте Гале:
— Вот, смотри, это Ирочка ещё у нас на даче. Красивая была девочка. И пироги у неё — загляденье.
Тётя Галя смотрела, кивала.
Я сидела напротив.
И что-то во мне просто — кончилось.
— Валентина Сергеевна, — говорю.
Она подняла глаза.
— Хватит мне тыкать фотографиями вашей бывшей невестки Ирочки. Мне плевать, как она пекла пироги.
Тишина была секунды три. Потом стала очень громкой.
Свёкор поставил рюмку.
Коля посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который перевернул стол.
Дети — наши, двое, восемь и одиннадцать — сидели рядом и всё слышали.
Валентина Сергеевна не заплакала. Она сжала губы и сказала тихо:
— Я просто фотографию показывала.
— Девять лет, — говорю. — Девять лет Ира.
Больше не сказала ничего. Встала, пошла на кухню.
Там я простояла над раковиной минут десять.
Коля зашёл.
— Ты зачем так?
— Я не могу больше.
— Она старый человек.
— Это не оправдание.
Он помолчал.
— Может, и не оправдание. Но зачем при всех.
Вот тут я начала думать — и думаю до сих пор.
Потому что он прав в одном: я могла сказать это не за столом. Могла один на один, давно, нормально. Могла попросить Колю поговорить с ней.
Я не делала ничего из этого. Я копила. А потом выплеснула на людях, в день рождения свёкра, при детях.
Это было не про Иру. Это было про то, что я молчала слишком долго и выбрала самый неудачный момент, чтобы перестать.
Потом я узнала кое-что.
Случайно, от тёти Гали, которая вышла покурить и почему-то решила поговорить со мной.
— Ты не обижайся на Валю. Она Иру до сих пор винит. Та же ушла — значит, не сберегла сына. Она себя казнит, понимаешь? Не тебя сравнивает. Себя утешает.
Я стояла и смотрела на неё.
— Что?
— Ну вот так. Она же Колю любит. А он был в таком состоянии после развода — страшно смотреть было. Вот она и вспоминает Иру. Не как хорошую. Как объяснение, почему так вышло.
Я не знала этого.
Девять лет — и не знала.
Перед отъездом я подошла к Валентине Сергеевне.
— Извините, что при всех.
Она смотрела на меня.
— И ты меня извини, — сказала. — Я не думала, что тебе неприятно.
Не думала, что неприятно. Девять лет.
Я кивнула. Она кивнула.
Мы обе сделали вид, что этого достаточно.
Дома младший спросил:
— Мам, а кто такая Ира?
— Никто, — говорю. — Спи.
Он ушёл. Я долго сидела на кухне.
Мне было стыдно — но не полностью. И вот это «не полностью» мешает мне до сих пор.