Электричка отходила от платформы с той особенной, ленивой неохотой, с какой трогаются только пригородные поезда в пасмурный день. Вагон был полупустой — по будням народу немного, несколько бабушек с пустыми ещё корзинами, пара сонных студентов в наушниках и мужичок в выцветшей кепке, который сразу же задремал, уронив голову на грудь. За окном мелькали пригородные посёлки — Кавголово, Осельки, Пери, — и каждый названия станций звучал как пароль, как пропуск в иной мир. Мир тишины, мха и грибов.
Глеб Петрович Ковалёв, мужчина неопределённого возраста — где-то между сорока пятью и пятьюдесятью, если судить по густой седине на висках, — сидел у окна и смотрел на пробегающие мимо пейзажи. Сегодня у него был выходной. Редкий, вымолченный у начальства день, который он решил посвятить делу, не терпящему суеты. Тихая охота. Грибы. Раньше, в годы молодости, он ходил за ними с отцом. Тот учил разбираться в лесных тропах, находить места, о которых никто другой не догадывался. Отец говорил: «Грибник, Глебушка, как художник. У каждого свой стиль. Кто-то бегает, кто-то бродит, а кто-то — крадётся». С тех пор прошло много лет. Отец умер пятнадцать лет назад. Лес остался.
Глеб Петрович вышел на нужной станции. Воздух здесь был другой — сырой, густой, пахнущий прелой листвой и чем-то ещё, неуловимо лесным. Он поправил лямку рюкзака и зашагал к выходу с платформы. Небо висело низко, серое, местами с прозеленью — верный признак того, что к вечеру зарядит дождь. Но пока сухо. Пока можно надеяться.
На маленькой площади перед станцией толпились дачники. Они спешили к своим автобусам, толкали перед собой тележки с рассадой и удобрениями, громко переговаривались. Глеб Петрович хотел уже свернуть к тропинке, ведущей к лесу, когда услышал за спиной:
— Глебка? Глеб, ты, что ли?
Он обернулся. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти пяти, коренастый, с круглым лицом и глазами, которые словно бы постоянно улыбались. Одет он был в застиранную футболку и шорты, на ногах — резиновые сапоги, хотя погода не предполагала дождя. На голове — соломенная шляпа, лихо сдвинутая на затылок.
— Виктор? — Глеб Петрович прищурился. — Виктор Смирнов?
— Он самый! — Виктор расплылся в улыбке и полез обниматься. — Сколько лет, сколько зим! Ты чего тут?
— За грибами. А ты?
— Да дача у меня тут, в двух километрах. С женой обитаем, когда можем. Пошли, посидим! У меня ж как раз — и морс из брусники собственного производства, и кое-что покрепче. А ты, я гляжу, с пустыми руками?
— Корзину в рюкзаке. Не хотел светить.
— Правильно. Охота — она тихая. Пошли, пошли! От меня не убудет, а тебе перед лесом подкрепиться не помешает.
Глеб Петрович хотел было отказаться. Лес не ждёт. Грибы не любят тех, кто является к ним с запахом алкоголя. Но что-то остановило его. Может, ностальгия — они с Виктором сидели за одной партой в школе, были когда-то близкими друзьями. Может, внезапная радость от встречи. А может, просто чувство, что спешить некуда.
— Ладно. Только недолго.
— Как скажешь, как скажешь!
Дача Виктора оказалась и правда недалеко — небольшой деревянный дом, утопающий в зарослях сирени и жасмина. На веранде, застеклённой и заставленной старой мебелью, пахло сушёными яблоками и земляникой. Виктор достал из холодильника бутылку водки и графин с тёмно-красной жидкостью — морсом.
— Брусника в этом году удалась, — объяснил он, разливая по рюмкам. — Жена варила, с мятой и мелиссой. Ну, давай за встречу!
Выпили. Закусили солёным огурцом, который Виктор достал из банки с характерным хрустом. Потом ещё по одной. И ещё. Разговор тек сам собой — о школе, об одноклассниках, о том, кто где оказался.
— Слышал про Ирку Звонарёву? — спросил Виктор. — Замуж вышла за какого-то военного. Уехала на Дальний Восток. Представляешь?
— Нет. Ирка... Это та, что сидела на первой парте?
— Она самая. Красавица была. А ты чем занимаешься?
— Работаю. Инженером на заводе. Тихо, спокойно.
— Семья?
— Разведён. Дети взрослые, живут отдельно.
— Понятно, — Виктор кивнул и наполнил рюмки снова. — А у меня вот дача. Жена в огороде копается. Собака во дворе. Тихая жизнь. Налей ещё?
Глеб Петрович не отказался. Голова уже приятно гудела, мысли стали плавными и неторопливыми. За окном веранды виднелся двор — покосившийся забор, несколько яблонь и будка, возле которой лежала собака. Небольшая, рыжая, с висячими ушами.
— Какого пёса держишь? — спросил Глеб.
— А, Лапка. Дворняга. Подобрали на дороге два года назад. Замечательная собака, умная. Я её без поводка отпускаю — никуда не уходит. Хочешь познакомлю?
— Потом как-нибудь. Мне пора, Виктор. Лес ждать не будет.
— Ты прав, прав. Подожди, я тебе шест дам. Выточил из рябинки — крепкий, надёжный. В наших местах болота есть, без него опасно.
— Спасибо, не нужно. Я бывалый.
— Возьми-возьми. Места тут коварные. Вроде сухо, а под мхом — трясина. Знаешь, сколько ежегодно людей теряется?
Глеб Петрович махнул рукой, но шест взял. Виктор проводил его до калитки.
— Смотри, не заблудись! Если что — приходи. Я тут до воскресенья.
— Спасибо. Было приятно встретиться.
— И тебе. Удачной охоты!
Глеб Петрович зашагал в сторону леса. Шест из рябинки удобно лежал в руке — лёгкий, гладкий, с вырезанными насечками для лучшего захвата. «Зря я, наверное, выпил столько», — подумал он, но тут же отмахнулся от этой мысли. Голова ясная. Ноги твёрдые. Грибник он опытный.
Лес начинался сразу за дачными участками — сначала редкий молодняк, потом всё гуще и выше. Под ногами зашуршала опавшая листва, воздух стал прохладнее. Глеб Петрович достал из рюкзака корзину и начал смотреть по сторонам.
Грибы нашлись сразу. Подберёзовик — крепкий, с тёмной шляпкой, притаившийся за поваленным стволом. Потом ещё один. И ещё. Глеб Петрович шёл медленно, вглядываясь в каждый пятачок лесной подстилки. Подосиновики, белые, пару лисичек — корзина начала наполняться.
Он углубился в лес, не замечая времени. Минуты складывались в часы. Грибов было много — неожиданно много для этого времени года. Обычно в сентябре уже scarce, а тут словно бы второй урожай. Глеб Петрович вспоминал слова отца: «Если гриб показывает себя — значит, лес тебя принимает».
Потом деревья стали реже. Под ногами зачавкало. Глеб Петрович остановился и огляделся. Болото. Он знал, что в этих местах есть болота, но не думал, что забредёт так далеко. Нужно было поворачивать обратно.
Он сделал шаг назад, и земля ушла из-под ног.
Это произошло мгновенно. Одно движение — и он уже по пояс в чёрной, вязкой жиже. Холод обжёг тело. Глеб Петрович инстинктивно вскинул руки, пытаясь ухватиться за что-нибудь. Пальцы наткнулись на дёрн — рыхлый, податливый. Он нажал — и дёрн провалился, увлекая его глубже.
«Спокойно, — приказал себе Глеб Петрович. — Спокойно. Ты знаешь, что делать».
Он вспомнил про шест. Рябинка всё ещё была в руке — он не выпустил её даже падая. Нужно было положить её поперёк полыньи, распределить вес. Он попытался — но шест ушёл в жижу, не встретив опоры. Полынья была слишком широка.
«Тогда — иначе».
Глеб Петрович перестал дёргаться. Движения только усугубляли положение — вязкая трясина затягивала всё глубже. Он замер, пытаясь выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Страх — холодный, липкий — поднимался изнутри.
«Не паникуй. Не паникуй. Думай».
Он попытался оценить ситуацию. Вокруг — болото. Ни деревьев, ни кустов, за которые можно зацепиться. Только мох, трясина и редкие островки травы. Он провалился в полынью — не в трясину, а именно в полынью. Вода под мхом была ледяной. Осень. Скоро зима. Температура уже опускалась ночью до нуля.
«Сколько я смогу продержаться?»
Он не знал ответа.
Время шло. Минуты тянулись, как часы. Глеб Петрович пробовал разные способы выбраться — упирался локтями в края полыньи, пытался перекатиться на спину, чтобы распределить вес. Ничего не получалось. Дёрн под руками рвался, края полыньи осыпались. Он устал. Руки и ноги начали неметь от холода.
«Так вот как это бывает, — подумал он отстранённо. — Вот как люди уходят».
Ему стало странно спокойно. Будто он наблюдал за собой со стороны. Тело медленно погружалось в вязкую тьму, а мысли текли своим чередом. Вспомнилась жена — бывшая жена. Они расстались десять лет назад. Она говорила: «Ты живёшь в своём мире, Глеб. В мире грибов, лесов, книг. А мне нужен муж, который...» Дальше он не помнил. Да и неважно.
Вспомнились дети. Дочь. Сын. Они звонили иногда, поздравляли с праздниками. Были вежливы, но distant. У них своя жизнь.
Вспомнился отец. Его тихий голос: «Грибник, Глебушка, как художник...»
«Глупо, — подумал Глеб Петрович. — Глупо умирать в болоте из-за грибов. Водки выпил лишнего. Шест не спас. Сам виноват».
Он закрыл глаза. Хотелось спать. Холод уже не чувствовался — только тупая тяжесть во всём теле. Голова клонилась к груди.
А потом он услышал лай.
Глеб Петрович открыл глаза. На краю болота, на островке твёрдой земли, стояла собака. Рыжая, с висячими ушами. Лапка. Собака Виктора.
Она лаяла. Громко, пронзительно, взахлёб. Глеб Петрович смотрел на неё и не верил.
— Лапка, — позвал он. Голос вышел слабым, хриплым. — Лапка, иди сюда.
Собака не двигалась. Она стояла на месте и лаяла, иногда переходя на вой. Болото под ней едва заметно колыхалось — но её вес был слишком мал, чтобы провалиться.
«Она нашла меня, — подумал Глеб Петрович. — Но как?»
Он вспомнил, что забыл шапку. Уходя от Виктора, в спешке и хмелю, он не надел её. Шапка осталась лежать на веранде. Или на дворе. Виктор сказал, что отправил собаку за ним. Чтобы вернуть шапку.
«Шапку, — подумал он. — Она искала меня из-за шапки».
Собака ещё немного полаяла, потом развернулась и побежала прочь. Глеб Петрович проводил её взглядом. Надежда, было вспыхнувшая, погасла.
«Ушла. Убегала за помощью? Или просто испугалась?»
Прошло ещё минут пятнадцать. Или двадцать. Или час. Глеб Петрович потерял счёт времени. Тело почти не слушалось. Он держался из последних сил — упирался локтями в края полыньи, не давая себе погрузиться окончательно.
А потом услышал голос.
— Пашка! Пашка, тебе купаться не поздно ли? На — держи шест!
Голос был до боли знакомый. Пьяный, громкий, хриплый. Виктор. Виктор Смирнов. Его одноклассник.
Глеб Петрович поднял голову. Виктор стоял на краю болота, пошатываясь. В руке у него был ещё один шест — такой же, из рябинки. Он протягивал его вперёд.
— Держи, говорю! Чего сидишь-то?
Глеб Петрович протянул руку. Пальцы не слушались. Он с трудом ухватился за шест. Виктор потянул.
— Ну! Давай! Ещё!
Медленно, сантиметр за сантиметром, Глеб Петрович выбирался из полыньи. Виктор тянул изо всех сил, упираясь ногами в землю. Наконец Глеб Петрович выбрался на твёрдую поверхность и лёг на спину, тяжело дыша.
— Ты как, живой? — Виктор наклонился над ним. Лицо его было бледным, несмотря на загар.
— Живой, — выдавил Глеб Петрович. — Вроде.
— Ну и дурак. Я ж тебе говорил — шест бери. И не пей перед лесом.
— Где... где Лапка?
— Вона, — Виктор махнул рукой. — Дома уже. Она ко мне прибежала, выла на всю улицу. Я сначала не понял — думал, чего она разошлась. А потом смотрю — шапка твоя на дворе лежит. И Лапка к ней — и ко мне, и обратно. Я и догадался.
— Она... первый раз приходила?
— Когда?
— Пока я... пока я был в болоте. Она лаяла на меня.
— Первый раз? — Виктор нахмурился. — Значит, первый. Я её сразу за тобой отправил, как ты шапку забыл. Думал — догонит, отдаст. А она вернулась через полчаса, вся в грязи, и выть начала. Я и пошёл.
Глеб Петрович закрыл глаза. Значит, собака нашла его, увидела, что он в беде, и побежала за помощью. Рыжая дворняга с висячими ушами. Подобранная на дороге два года назад.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, Виктор.
— Лежи, не вставай пока. Отдохни. Потом пойдём ко мне — отогреешься, обсохнешь.
Глеб Петрович кивнул. Он лежал на мхе, смотрел в серое небо и думал. О том, как близко была смерть. О том, как странно всё обернулось. О том, что его спасла собака, которую он едва заметил на дворе у Виктора.
«Собаке куплю что-нибудь, — подумал он. — Кости. Мясо. Что собакам покупают?»
Потом он подумал о работе. О том, что завтра нужно выходить. О том, что объяснять. Ещё подумал о детях — нужно будет позвонить. Просто так. Узнать, как они.
Виктор сидел рядом и молчал. Лапка появилась откуда-то из кустов и подошла к ним. Она ткнулась носом в руку Глеба Петровича и тихо взвизгнула.
— Умница, — сказал Глеб Петрович. — Хорошая собака.
Домой он добрался только через несколько дней. Виктор не отпустил его сразу — отогрел, накормил, уложил спать. На следующий день Глеб Петрович с трудом встал, тело болело, как после долгой болезни. Виктор отвёз его до станции на своей машине.
На работе Глеб Петрович всё рассказал. Начальство выслушало молча, переглядываясь. Потом директор — сухой, седой мужчина с вечной папиросой в зубах — сказал:
— Ладно. Отправляем тебя на больничный. Деньги дадим — на лечение, на нервы. И отпуск ещё неделю. Но чтобы через неделю — как штык. И в лес — ни-ни. Понял?
— Понял, — сказал Глеб Петрович. — Спасибо.
Он вышел из кабинета и остановился у окна. За стеклом был обычный день — машины, люди, серое небо. Где-то там, за городом, был лес. Болото. И маленький дом, где жил Виктор со своей женой и собакой.
Глеб Петрович достал телефон и набрал номер дочери.
— Алло? Пап?
— Привет. Как ты?
— Нормально. А что звоните? Что-то случилось?
— Нет. Просто хотел услышать.
Повисла пауза. Потом дочь сказала:
— Пап, вы там осторожнее. Хорошо?
— Хорошо. Я буду.
Он повесил трубку и посмотрел в окно. Ему захотелось купить что-нибудь для Лапки. Что-то хорошее. Может, новый ошейник. Или корм, самый лучший, какой есть в магазине.
Завтра, решил он. Завтра поедет в магазин. А потом — к Виктору. Отдать шапку. И поблагодарить.
Как следует поблагодарить.
