На протяжении трех столетий российские монахи собирали искусство. Екатерина II приобретала лучшие европейские коллекции во славу Эрмитажа, который рос и полнел от императорских вливаний и славился своими изысканными и богатейшими собраниями. Советские чиновники нанесли непоправимый урон гордости России, распродав выдающиеся шедевры, которые теперь являются достоянием американских и европейских музеев. При этом беспрецедентные распродажи не принесли той финансовой выгоды, что могла бы существенно улучшить положение нового государства…
Эрмитаж после Революции: не допустить распыления культурного наследия
В начале 1920-х годов, после национализации частных коллекций, в Эрмитаж хлынул поток искусства высочайшей пробы. Музей получил несколько новых зданий и открыл филиалы: Музей прикладного искусства барона Штиглица, а также Конюшенный музей. Еще в 1922 году на баланс музея поступил Зимний дворец. Собрание пополнилось великолепными образцами западноевропейского искусства из музея Академии художеств, музея Общества поощрения художеств, Кушелевской галереи и других учреждений, закрывшихся из-за нехватки средств. А в 1925 году в ведение Эрмитажа отошел Строгановский дворец с роскошным убранством и уникальной галереей, собранной Строгановыми начиная с XVIII века.
Сотрудники музея ездили по опустевшим усадьбам и кропотливо собирали все, что было оставлено бывшими хозяевами, лишь бы не допустить разграблений и потери сокровищ павшей империи. Несмотря на колоссальный приток экспонатов и бедственное материальное положение, музей постоянно (даже в 1918 году) приобретал предметы в антикварных лавках и у частных лиц. Не допустить распыления культурного достояния – вот задача, с которой жил музей с начала революции.
В конце 1920-х Эрмитаж занимал уже 10 зданий, а его каталог насчитывал более миллиона экспонатов. В разы увеличившееся хозяйство нуждалось в адекватных условиях хранения, ремонта и обновления. Штат персонала также вырос. Для организации выставок требовались каталоги, чистое и светлое пространство, современная развеска и рекламное сопровождение. Денег катастрофически не хватало, и государство помочь никак не могло.
Наступившая эпоха нэпа даровала музеям право на самообеспечение, то есть, буквально, музейные учреждения теперь могли (или должны) были самостоятельно добывать средства на собственные нужды. Статьи дохода у Эрмитажа были вполне понятны: сдача помещений в аренду, продажа каталогов, плата за входные билеты и посещение лекций. И, конечно, этого было недостаточно. Огромная доля вырученных средств шла на охрану и минимальное обслуживание многочисленных зданий. В 1924 году музеям также разрешили распродавать через антикварные лавки и комиссионные магазины старое оборудование, предметы нецелевые или немузейные. Подобные «аукционы» рекламировались и освещались в прессе, но в стране, чуть только начавшей приходить в себя после пережитой катастрофы, не слишком охотно покупали «музейное старье».
А между тем, в Москву для реализации на торгах Главнауки, было направлено 27 ящиков фарфора, хрусталя из бывшего Строгановского дворца: сервизы Мейсенской и Веджвудской мануфактур, вазы Галле, фигурки и чаши Фаберже, именное стекло… Вслед за предметами обихода, когда те закончились, стали сдавать живопись, посуду и мебель из обстановки самого Эрмитажа. Вся эта роскошь, предметы декоративно-прикладного искусства, в то время не считалась музейными экспонатами. Императорское столовое серебро, вещи из знаменитых Екатерининских сервизов Гарднера и Мейсена отдавалось за бесценок. Доходы от аукционов были лишь каплей в море, не способной существенно улучшить бедственное положение музея.
Начало зарубежных распродаж. Давление на музей
С конца 1927 года верхи начали интересоваться реальными «экспортными возможностями» Эрмитажа. Директор музея, С.Н. Тройницкий, прекрасно осознавал нависшую угрозу, и подготовил план, чтобы сдержать разгулявшиеся аппетиты власти. Он планировал выбрать дублеты русского и западноевропейского искусства из запасников Эрмитажа, Зимнего дворца и филиалов. Чтобы взвинтить цену он предложил запустить агрессивную рекламную кампанию, напечатать каталоги и разослать их по европейским и американским музеям. План, хоть и был логичен, оказался так себе, и в Ленинград прибыл Л.Ф. Печерский, заместитель управляющего заграничными операциями Наркомторга, для самостоятельного осмотра и отбора запасников музея. Его вердикт звучал неутешительно: «На складах Эрмитажа имеется огромное имущество…».
На музей начали давить. Бюджет государственной помощи сократили втрое, но пообещали до 60% от оценочной стоимости отобранных для импорта произведений. Эти средства обещали направить на ремонт, установку современного освещения и сигнализации и т.д.. Сотрудников Эрмитажа обвиняли в косности, нелояльности и неготовности к сотрудничеству. Все понимали, чем это могло грозить.
Летом 1928 года стало известно о страшном замысле «Антиквариата» заставить Эрмитаж выдать колоссальное количество первоклассных вещей. Отбор начали вести еще в феврале, и изначально предполагалось, что выдачи будут осуществляться из числа предметов, поступивших на баланс из Музейного фонда. Бумага, пришедшая из Москвы, обещала оставить в неприкосновенности «основные музейные коллекции, находящиеся как в экспозиции, так и в особых хранилищах».
Оценка музейных реликвий представляла сложность. Советский союз был оторван от европейского антикварного рынка, который на тот момент также прилично штормило. С помощью европейских партнеров была составлена опись и оценочная стоимость предметов. Общая сумма выданного под реализацию имущества составляла около 1,3 млн. рублей. И, несмотря на то, что всего 30% от этой суммы получил Эрмитаж, деньги оказались спасительными.
Фирма «Рудольф Лепке»
Первый аукцион, организованный фирмой «Рудольф Лепке» с участием эрмитажных предметов, был намечен на ноябрь 1928 года. Новость, которую не могли скрыть ни от прессы, ни от интеллектуальных кругов Москвы и Ленинграда, потрясала своей алчностью и абсурдностью. Наперебой полетели записки и прошения отменить решение, осознать невозможность проведения подобных распродаж, которые помимо всего прочего непременно станут «орудием антисоветской политики» и больно ударят по имиджу и без того не окрепшего еще государства на мировой арене.
Общественное и научное мнение не помешало проведению берлинских торгов, которые сначала вызвали в Европе большой ажиотаж. Еще бы. Распродавали знаменитые коллекции русского дворянства, изысканные, собранные со вкусом и за огромные деньги. Среди выставленных лотов русские эмигранты узнавали бывшую свою собственность, а продвинутая немецкая публика негодовала: торги проходили в стране, где частная собственность являлась неприкосновенной и охранялась законом.
Князь Феликс Юсупов, получив богато иллюстрированный каталог, узнал многое из того, что принадлежало его семьи, чем пользовалась его мать, и что составляло часть ежедневного дворянского быта: «Со мной случился буквально шок, когда увидал я мебель, картины и редкостные вещицы из матушкиной гостиной нашего дома в Санкт-Петербурге». Прямо во время аукциона прибыла полиция и конфисковала все предметы, указанные Юсуповыми.
Но, как известно, черный пиар – лучший пиар, и щекотливая ситуация лишь подстегнула интерес аудитории. Несмотря на то, что полиция наложила арест на уже проданные вещи, советское правительство выдвинуло встречный иск и потребовало более 2 млн. марок за срыв распродажи. Покупки вернули новым владельцам. И все равно прибыль оказалась существенно ниже плана, а качество отобранных советским правительством произведений большинство критиков и коллекционеров разочаровало. Ждали большего.
Тяжелые времена
1929 год принес мировой финансовый кризис, и в преддверии очередного берлинского аукциона было принято решение о пересмотре и снижении оценочной стоимости новой партии произведений искусства, а это, в свою очередь, потребовало увеличения числа предметов на экспорт. Второй аукцион, несмотря на превосходное качество лотов, был практически сорван. Из-за наплыва антиквариата из бывшей Российской империи, стартовые цены были катастрофически занижены. Своего счастья в Эрмитаже никто не скрывал: вернулся топ-лот аукциона, вещь, не имеющая аналогов на рынке, «Портрет супругов» Лоренцо Лотто.
Провал сказался на бюджетировании Эрмитажа. Все работы по благоустройству были остановлены. А в январе 1930 отменили поступления «экспортных денег», музеи перевели на распределение средств. Вскоре оценку и отбор вещей стали проводить представители Наркомпроса, а не сотрудники Эрмитажа, руководствуясь, в первую очередь, качеством произведений. Стало очевидно, что скоро под раздачу пойдут Рембрандты и Рафаэли…
В основу следующих торгов у Лепке легла коллекция Строгановского дворца, дополненная картинами из Эрмитажа и других советских музеев. Среди лотов значились произведения Пуссена и Робера, Греза и Лоррена, Юсуповские картины Франсуа Буше, а также работы Малдеруса, Триеста, Ван Дейка. И снова большая часть вернулась домой.
Предметы из Эрмитажа участвовали в аукционах Швейцарии, Австрии, Швеции, Великобритании, а вот Франция, наводненная русскими эмигрантами высших сословий, памятуя об исках Юсуповых, наотрез отказывалась брать хоть что-то из русских коллекций… Можно понять. Тем не менее, французские антиквары по мелочи что-то да покупали на немецких аукционах. Позже эти вещи попадали в Лувр.
Продолжение в следующем материале