Все случилось утром в четверг. Мой друг Андрей провожал сестру в школу, как делал это каждый день, потому что их мать уходила на работу рано. Они переходили дорогу по пешеходному переходу, и водитель той иномарки просто не заметил девочку. Или не захотел замечать. Андрей остался на тротуаре, а его сестра отлетела на несколько метров. Она умерла мгновенно, как сказали потом врачи скорой. Но от этого легче не стало.
Я узнал об этом через час. Андрей позвонил сам, я не разобрал ни слова, только всхлипывания и шум голосов вокруг. Сразу поехал к нему. Когда вошел в квартиру, увидел мать Андрея, Нину Петровну, она сидела на кухне, смотрела в одну точку и раскачивалась вперед-назад. Андрей стоял в коридоре, держался за стену и смотрел в пол. Никто из них не мог говорить. Никто не мог принимать решения.
Я взял все на себя.
Три дня я почти не спал. Сначала нужно было съездить в морг, оформить документы, договориться с ритуальной службой. Потом обзванивать родственников, которых я знал только по имени, объяснять им то, что сложно объяснить. Потом решать вопросы с кладбищем, с транспортом, с поминальным обедом. Нина Петровна иногда выходила из оцепенения, начинала плакать, и мне приходилось заново успокаивать ее. Андрей просто делал то, что я ему говорил: иди туда, возьми это, подпиши здесь. Он двигался как робот.
В день похорон я не спал уже вторые сутки. Потом были поминки, и я сидел за столом, чувствуя, как свинцовая тяжесть давит на плечи. Смотрел на чужих людей, которые ели, говорили правильные слова и смотрели на часы. Проводил последних гостей, помог убрать со стола, убедился, что Нина Петровна выпила успокоительное и легла. Андрея оставил с матерью, сказал, что если что, сразу звонит.
Домой я вернулся поздно вечером. Живу я в старой хрущевке на первом этаже. У меня там две двери: сначала железная, потом деревянная. Железную я всегда закрываю на два оборота, деревянную на защелку. Так меня научил отец еще когда я въехал сюда, сказал: на первом этаже лишняя защита не помешает.
Я зашел в квартиру, с трудом стянул ботинки. От них пахло церковным ладаном и сырой землей с кладбища. Этот запах въелся в кожу, в одежду, казалось, он пропитал меня насквозь. Я бросил куртку на стул, прошел в комнату и рухнул на кровать. Даже раздеваться сил не было. Я только скинул ботинки и замер, глядя в потолок.
Мысли путались. Я прокручивал в голове эти три дня, но они сливались в одно серое пятно. Морг, лица людей, гроб, венки, ложки на поминках. Я закрыл глаза, и передо мной встало лицо сестры Андрея. Я знал ее с детства, она всегда смеялась громко и заливалась, как колокольчик. Теперь этого смеха нет.
Я провалился в сон мгновенно. Даже свет не выключил.
Мне казалось, что я сплю уже целую вечность, и я успел забыть, где нахожусь и что случилось. Тело было чужим, тяжелым, я не чувствовал ни рук, ни ног. Просто провал, чернота, отсутствие времени.
Но отдых продлился недолго.
Сквозь сон, как через толщу воды, до меня донесся звук. Сначала я не понял, что это. Где-то далеко, на границе сознания, что-то трещало, дребезжало, не давая уйти в глубокую темноту. Потом звук стал четче. Это был звонок в дверь. Кто-то нажал кнопку, и в прихожей разнеслось противное дребезжание моего старого звонка.
Я подумал: не открывать. Пусть думают, что меня нет. Я слишком устал, чтобы вставать и с кем-то разговаривать. Но звонок повторился. Потом еще раз. И еще. Звонили настойчиво, без пауз, будто знали, что я здесь.
Я с трудом разлепил глаза, посмотрел на часы. Было половина второго ночи.
В голову пришла мысль: может, это Андрей. Может, ему совсем невмоготу оставаться одному в той квартире, где все напоминает о сестре, и он решил прийти ко мне. Мы так делали раньше, когда у кого-то случалось горе. Просто приходили ночью, молча садились на кухне, пили чай. Ничего не говорили, просто были рядом.
Я заставил себя подняться. Ноги не слушались, голова гудела. Я прошел в прихожую, придерживаясь за стену. Остановился перед железной дверью. Рука потянулась к замку, чтобы открыть, и в этот момент меня кольнуло смутное беспокойство. Какая-то мелочь, которую я не мог объяснить. Обычно я сначала смотрел в глазок, но сейчас я настолько вымотался, что забыл об этом.
Я замер с рукой на засове. Что-то было не так. Я не слышал дыхания за дверью. Не слышал шагов. Только звонок, который вдруг смолк, будто тот, кто звонил, понял, что я проснулся и подошел.
Тишина стояла такая, что у меня заложило уши.
Я решил сначала спросить. Не открывая, через дверь.
— Кто там? — сказал я. Голос прозвучал хрипло, я не узнал его.
И тут я услышал ответ. Голос был странный. Я не мог определить, кому он принадлежит: мужчине, женщине или ребенку. Он звучал как-то неестественно, будто его пропустили через помехи или сложили из разных звуков. Но слова я разобрал четко.
— Открой.
Сон начал сползать с меня, как мокрая простыня. Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Этот голос не был голосом Андрея. Я знал Андрея пятнадцать лет, узнал бы его интонацию из любой щели.
— А кто это? — спросил я.
Пауза длилась несколько секунд, а потом голос повторил уже настойчивее, с напором:
— Открой.
И тогда остатки сна слетели с меня окончательно. Я отступил от двери на шаг и понял, что сейчас не открою ни за что.
Я стоял в прихожей и смотрел на дверь. Железная дверь была закрыта на два оборота, и я хорошо помнил, что защелкнул ее, когда вернулся. Деревянная дверь, которая была за ней, оставалась на защелке. Между ними было пространство в полметра, и я вдруг подумал, что если сейчас открою железную, то окажусь с тем, кто стоит там, лицом к лицу, разделенный только тонкой деревянной створкой.
Я не знал, кто это. Голос, который сказал «открой», все еще звучал у меня в ушах. Он не походил ни на один голос, который я слышал в своей жизни. Словно человек пытался говорить, но у него вместо горла была ржавая труба.
Я сделал шаг вперед, приблизился к железной двери и осторожно приник к глазку. Обычно в это время суток в подъезде горела тусклая лампочка, и через глазок я видел лестничную клетку, соседскую дверь напротив и половичок под ногами. Сейчас я не увидел ничего. Глазок был черным. Не темным, а именно черным, будто кто-то прижал к нему ладонь или залепил пластилином. Я протер стекляшку пальцем, но ничего не изменилось. Чернота была плотной, без единого проблеска.
Я отпрянул от двери. Сердце забилось чаще, и я почувствовал, как ладони стали влажными.
— Я не открою, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Уходите.
В ответ я услышал глухой удар по нижней части двери. Кто-то пнул ее ногой. Удар был сильным, железо дрогнуло и звякнуло. Я невольно отступил еще на шаг.
— Открой, — повторил голос. Теперь он был грубее, ниже, в нем явно проступали мужские нотки.
— Сейчас полицию вызову, — сказал я. — У меня телефон под рукой.
За дверью раздался смех. Я не сразу понял, что это смех, потому что звук был странным: высоким, заливистым, каким-то детским. Ребенок смеялся за моей дверью в половине второго ночи. Смех длился несколько секунд, потом оборвался, и тот же грубый голос произнес:
— Она тебе не поможет.
Я замер. Эти слова прозвучали спокойно, буднично, как констатация факта. Не было в них ни угрозы, ни насмешки. Просто человек сказал, что полиция не поможет, и я почему-то поверил ему.
Тут же кто-то снаружи схватился за ручку и начал дергать. Резко, сильно, с такой силой, что дверь ходила ходуном. Я слышал, как металлический язычок замка бьется о паз, и на мгновение мне показалось, что сейчас он не выдержит и дверь распахнется.
Вместо страха во мне поднялась злоба. Три дня я не спал. Три дня я занимался чужим горем, чужими похоронами, чужими слезами. Я хоронил ребенка, которого знал с пеленок, и теперь какой-то мерзавец пришел издеваться надо мной посреди ночи. Усталость и горе смешались в одно горькое чувство, и я почувствовал, что готов порвать этого человека голыми руками.
Я метнулся на кухню. Топорик для отбивания мяса лежал в ящике стола, я схватил его, почувствовал в ладони привычную тяжесть рукоятки и бросился обратно к двери. Теперь я хотел открыть. Я хотел выскочить в подъезд и посмотреть в лицо тому, кто решил надо мной пошутить. Я хотел увидеть этого человека, этого ребенка, который смеялся, и объяснить им, что такое хоронить близких.
Я щелкнул замком, начал отодвигать засов. Рука дрожала, но не от страха, а от ярости. Я уже почти открыл железную дверь, оставался последний поворот ключа, и вдруг я услышал голоса.
Они были тихими, приглушенными, но я разобрал каждое слово. Говорили несколько человек, шепотом, торопливо, и в этом шепоте было нетерпение.
— Он открывает.
Я замер. Рука застыла на ключе. Эти слова ударили меня сильнее, чем любой удар в дверь. Я вдруг понял, что меня ждали за дверью. Ждали, когда я открою. И радовались этому.
Я резко повернул ключ обратно, задвинул засов, защелкнул оба замка. Сердце колотилось где-то в горле, и я слышал, как кровь стучит в висках.
В ту же секунду по двери обрушился удар. Не ногой, а чем-то тяжелым, словно кто-то размахнулся и врезал всем телом. Железная дверь прогнулась. Я видел, как металл вмялся внутрь, а потом с грохотом вернулся на место. На внешней стороне наверняка осталась вмятина.
За дверью кто-то взвыл. Звук был низким, протяжным, в нем не было ничего человеческого. Я отступил в глубь прихожей, сжимая топорик обеими руками.
— Кто бы вы ни были, — сказал я, и голос мой сорвался, — оставьте меня в покое. Господи, боже мой, мне уже хватило на сегодня. Я и так еле стою на ногах.
Я не знаю, почему я добавил про Бога. Просто сорвалось с языка. Но после этих слов за дверью вдруг зашипело. Громко, протяжно, как шипят кошки, когда встречают чужого на своей территории. Или как плеснуть воду на раскаленные угли. Шипение разрослось, заполнило весь подъезд, и мне показалось, что стены начали вибрировать.
Потом наступила тишина.
Я стоял в прихожей, прислушивался, боялся пошевелиться. Прошло пять минут, десять. Ни звука. Я подошел к двери, снова приник к глазку. В глазке по-прежнему было черно, но теперь я понял, что это не рука и не пластилин. Лампочка в подъезде просто перегорела. Или ее выкрутили.
Я ждал еще минут десять. Никто не звонил, не стучал, не дергал ручку. Тишина стояла мертвая, и только мое дыхание нарушало ее.
Топорик я так и не выпустил из рук. Я прошел в комнату, сел на кровать и долго смотрел на входную дверь. Сил ни на что не было. Мысли путались, я пытался понять, что произошло, но перед глазами все плыло от усталости. В конце концов я лег, не раздеваясь, положил топорик рядом с подушкой и закрыл глаза.
Сон пришел мгновенно, как провал в черную яму. Я даже не заметил, как выключился.
Я очнулся от того, что затекли руки. Пальцы до сих пор сжимали рукоятку топорика, и я не мог их разжать. В комнате было светло, солнце пробивалось сквозь дешевые занавески и падало желтыми полосами на пол. Я лежал на кровати в той же одежде, в которой вчера вернулся с поминок, и с ужасом понял, что ничего не помню. Как я лег, как уснул — все выпало.
Потом память вернулась. Звонок, голос, удар в дверь, топорик, шепот. Я сел на кровати и посмотрел на дверь в прихожую. Она была закрыта. Я осторожно пошевелил пальцами, разжал их, положил топорик на тумбочку. Голова гудела, во рту пересохло, но это была не похмельная тяжесть, а та глухая усталость, когда тело уже не слушается, а мысли ворочаются медленно, как камни.
Я встал и пошел в прихожую. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом. Остановился перед железной дверью и долго смотрел на нее. Солнце из окна на кухне освещало коридор, и теперь я мог рассмотреть то, чего не видел ночью.
Внизу, на уровне колена, металл был вогнут внутрь. Вмятина была глубокая, сантиметров пять, и края ее блестели, будто содрали верхний слой краски. Я провел пальцем по вмятине, и палец наткнулся на шершавость. Я наклонился ближе. Вокруг ручки снаружи, там, где зазор между дверью и косяком, виднелись какие-то следы. Жирные, темные, они напоминали смолу или засохший клей. Я просунул в щель лист бумаги, вытащил обратно. На бумаге осталось липкое бурое пятно, которое не пахло ничем, но от него почему-то защипало пальцы, будто кислота.
Я выбросил бумагу в мусорное ведро и пошел мыть руки. Пальцы покраснели, но боль быстро прошла.
Первым делом я решил позвонить Андрею. Набрал номер, слушал длинные гудки, и с каждым гудком тревога росла. Наконец он ответил. Голос у него был глухой, сонный, но спокойный.
— Ты как? — спросил я.
— Нормально, — сказал он. — Мать уснула только под утро. Я тоже прилег.
— Ты ночью никуда не выходил?
Пауза. Я услышал, как он заворочался в кровати.
— Нет. А что?
— Ко мне кто-то ломился. В два часа ночи. Я думал, может, ты.
— Я спал, — сказал Андрей. — Да и зачем бы я пошел? Ты же сам сказал отдыхать.
— Понятно.
— Соседи, наверное, — сказал он без интереса. — Или алкаши какие. Ты же на первом этаже живешь.
Я хотел рассказать ему про голос, про смех, про шепот, но услышал, как на том конце провода Нина Петровна что-то сказала, и Андрей ответил ей. Разговор не клеился. Я сказал, что позвоню позже, и положил трубку.
Потом я оделся и вышел в подъезд. Сначала открыл железную дверь, потом деревянную, и оказался на лестничной клетке. В подъезде было тихо и пусто. Я сразу посмотрел на потолок. Лампочка, которая всегда горела тусклым желтым светом, отсутствовала. Патрон был пуст, и края его выглядели так, будто лампочку выкрутили не рукой, а вырвали вместе с резьбой.
Я посмотрел на дверь снаружи. Вмятина была хорошо видна. Но вокруг нее, на серой краске, я заметил что-то еще. Следы. Не отпечатки пальцев, а длинные, размазанные полосы, которые тянулись от ручки вниз, к самой вмятине. Они были того же темного цвета, что и на внутренней стороне щели. Я осторожно потрогал их кончиком ботинка. Следы были сухими, но под подошвой что-то хрустнуло, и на бетонном полу осталась черная крошка.
Я поднялся на второй этаж, позвонил соседке. Ей было за семьдесят, она жила одна и всегда жаловалась на шум. Дверь открылась не сразу, я уже хотел уходить, но услышал шаркающие шаги.
— Здравствуйте, — сказал я. — Вы ночью ничего не слышали?
Соседка посмотрела на меня с подозрением. Лицо у нее было бледное, под глазами темные круги.
— Слышала, — сказала она тихо. — А то как же. Вы там орали, топали. Я хотела выйти, но побоялась.
— Во сколько это было?
— А я почем знаю. Часа в два, наверное. Я сначала от шума проснулась, а потом у меня иконы попадали.
— Иконы?
— Ну да. В прихожей у меня иконы на полочке стоят. Я их сама расставляла, все ровно было. А ночью слышу — бах. Выхожу, а они на полу. Две штуки. Лицами вниз.
Она перекрестилась мелко, часто, глядя куда-то в сторону моей квартиры.
— Сынок, — сказала она, — а ты кого-то хоронил на днях?
Я не ответил. Она поняла по моему лицу.
— Вот, — сказала она. — Вот поэтому. Приходит оно за теми, кто рядом с покойником был. Дверь не открывай никому. Никому, слышишь.
Она захлопнула дверь, и я остался стоять на лестничной клетке один.
Я вернулся в квартиру, закрыл за собой обе двери. Прошел на кухню, налил воды, выпил залпом. Потом долго сидел на табуретке, глядя в стену. Мысли ворочались тяжело, не складывались в одну картину. Алкаши. Соседи. Шутники. Но зачем шутникам выкручивать лампочку? Зачем бить в дверь с такой силой, что металл прогнулся? И какой шутник может оставить такие следы, от которых горит кожа?
Я прошел в прихожую, открыл ящик комода, нашел старую иконку Божьей Матери, которую бабушка когда-то дала с собой, когда я съезжал в эту квартиру. Рядом лежал крестик на шнурочке, тот самый, в котором меня крестили в детстве. Я никогда их не носил и даже не знал, зачем храню. Теперь я взял их, подошел к двери и повесил между железной и деревянной створками. Иконку на гвоздик, крестик рядом.
На всякий случай.
Я отошел на шаг, посмотрел. Смотрелось чужеродно, будто я готовился к чему-то, во что сам не верил до конца. Но ночью я верил. Ночью я слышал этот голос и этот шепот, и я знал, что это не пьяные хулиганы.
Я прошел в комнату, лег на кровать и уставился в потолок. С той ночи прошло всего несколько часов, но я уже начал задавать себе вопрос, который потом не переставал задавать много лет. Кто это приходил ко мне в ночь после похорон? И зачем?
После разговора с соседкой я еще долго сидел на кухне, глядя в окно. Двор был пуст, только воробьи копошились в луже под старым тополем. Я пытался собрать мысли в одну картину, но они рассыпались, как ртуть. Усталость навалилась снова, но спать я боялся. Не от страха — от того, что, если я лягу, то уже не встану до вечера, а мне нужно было понять, что произошло.
Я решил съездить к Андрею.
Оделся, взял ключи, на секунду задержался у двери. Иконка и крестик висели между железной и деревянной створками, и я вдруг подумал, что смотрится это так, будто я отгораживаюсь от мира, который снаружи. Я открыл замки, вышел в подъезд и тщательно закрыл за собой обе двери. Лампочка так и висела пустым патроном, но днем свет из окон лестничной клетки падал ровно, и я рассмотрел то, чего не заметил утром.
На стене напротив моей двери, на высоте человеческого роста, были царапины. Не глубокие, но заметные — будто кто-то провел чем-то острым по штукатурке. Пять полос, почти параллельных. Я поднялся на второй этаж и проверил стену у двери соседки. Там было чисто. Значит, эти царапины оставили именно у моей двери.
Я вышел на улицу, сел в машину и поехал. Дорога заняла минут двадцать, но мне показалось, что прошло несколько часов. Я крутил в голове слова соседки: «Приходит оно за теми, кто рядом с покойником был». Раньше я не верил в такие вещи. Не то чтобы я был атеистом, просто не задумывался. Смерть была чем-то далеким, что случается с другими. А теперь она пришла в мой дом и оставила вмятину на железной двери.
Квартира Андрея пахла едой, ладаном и чем-то еще, от чего сжималось горло. На кухне стояли поминальные тарелки, на столе лежали ложки, и я снова вспомнил вчерашний обед. Нина Петровна сидела в кресле в зале, смотрела телевизор с выключенным звуком. Когда я вошел, она повернула голову, посмотрела на меня долгим взглядом и сказала:
— Садись, сынок. Ты вчера так ушел, даже не поел нормально.
Я сел напротив. Андрей вышел из своей комнаты, поздоровался кивком и сел рядом. Я посмотрел на них и понял, что не могу рассказать про ночь. Не потому, что они не поверят. А потому, что у них свое горе, и подкидывать им еще и эту историю было бы жестоко.
— Как вы? — спросил я.
— Держимся, — сказала Нина Петровна. — Ты нам так помог, мы даже не знаем, как благодарить.
— Не надо благодарить, — ответил я.
Мы помолчали. Я смотрел на стены, на фотографии, которые стояли на комоде. Сестра Андрея на одной из них смеялась, запрокинув голову, и у меня защемило в груди.
— Слушай, — сказал я Андрею, — а она... она ничего странного перед тем, что случилось, не говорила? Ну, может, что-то снилось ей, или предчувствия какие?
Андрей нахмурился, посмотрел на мать. Нина Петровна отвела глаза.
— Было дело, — сказала она тихо. — За три дня до этого она проснулась ночью и сказала, что кто-то стоит у окна. На улице, на той стороне. Я выглянула — никого. А она плакала, говорила, что боится спать. Я думала, приснилось.
— А потом? — спросил я.
— Потом успокоилась. Я сказала, что это ветка дерева стучит. Она поверила.
Нина Петровна замолчала, потом достала платок и промокнула глаза.
— А еще, — добавил Андрей, — она в последнюю неделю часто говорила про бабушку. Которая умерла, когда она еще маленькая была. Говорила, что бабушка ей снится и зовет к себе. Я думал, просто детские фантазии.
Я слушал и чувствовал, как холодок снова поднимается по спине. Я не знал, связано ли это с тем, что случилось ночью у меня, но что-то общее было. Зов. Присутствие. Кто-то, кто стоит за окном.
— Ты чего спрашиваешь? — спросил Андрей, глядя на меня с беспокойством.
— Да так, — сказал я. — Просто подумал.
Я пробыл у них еще около часа, помог убрать со стола, вымыл посуду. Уходил я, когда уже начало темнеть. Нина Петровна остановила меня в прихожей, взяла за руку и сказала:
— Ты смотри за собой. Иногда вслед за покойником приходят не только добрые воспоминания.
Она не объяснила, что имеет в виду, и я не стал спрашивать.
Домой я вернулся затемно. В подъезде горела новая лампочка — кто-то из соседей вкрутил. Стена напротив моей двери была чистой. Царапины исчезли, будто их и не было. Я провел рукой по штукатурке — она была гладкой, без единой неровности.
Я зашел в квартиру, закрыл замки и долго стоял в прихожей, глядя на иконку и крестик между дверями. Потом прошел на кухню, взял топорик и положил его под кровать.
В ту ночь никто не звонил. Я проснулся только утром, от будильника, и почувствовал, что впервые за несколько дней выспался. Но вопрос, который я задал себе накануне, никуда не ушел. Он засел где-то глубоко и ждал своего часа.
С той ночи прошло много времени. Я не скажу, что я забыл о ней, но жизнь взяла свое. Андрей с матерью переехали в другой город через полгода после похорон. Мы созванивались первое время часто, потом реже, потом только по праздникам. У каждого своя жизнь, своя работа, свои заботы. Я остался в той же квартире на первом этаже, в той же хрущевке с двумя дверями и старым звонком.
Иконка и крестик так и висят между железной и деревянной дверью. Сначала я хотел снять их — не потому, что мне мешали, а потому, что напоминали о той ночи. Но рука не поднялась. Пусть висят, подумал я. На всякий случай.
Вмятину на железной двери я так и не выправил. Соседи спрашивали, что случилось, я отшучивался. Говорил, что мебель заносил и задел. Мне не верили, но не приставали. Лампочку в подъезде после того раза выкручивали еще несколько раз, но потом поставили новую, покрепче, и она горела исправно. Царапины на стене, которые я видел днем, больше не появлялись. Или я просто перестал их замечать.
Но следы на двери остались. Те самые, темные, возле ручки. Я пытался их оттереть через неделю после того, как все случилось. Взял тряпку, намочил, приложил к пятнам. Тряпка начала дымиться. Не гореть, а именно дымиться — тонкая струйка серого дыма потянулась от влажной ткани. Я бросил тряпку в раковину, включил воду. Она зашипела, и из раковины потянуло горелым. Пятна на двери остались. С тех пор я их не трогал. Со временем они потемнели, стали почти черными, но не стерлись и не облупились вместе с краской.
Прошло три года. Я сидел на кухне однажды вечером, листал новости в телефоне, и вдруг наткнулся на фотографию Андрея. Он выложил снимок из нового города, на фоне какой-то набережной, улыбался. Я давно ему не звонил, набрал номер. Он ответил сразу, будто ждал.
— Давно не слышно, — сказал он. Голос у него был спокойный, ровный. Жизнь наладилась.
— Давно, — согласился я. — Как ты?
— Нормально. Работаю, мать в порядке. А у тебя что?
Я помолчал, потом спросил то, что хотел спросить три года назад, но тогда не решился.
— Слушай, а ту ночь, после похорон, ты точно спал?
Андрей помолчал.
— Какую ночь? — спросил он.
— Ну, когда я тебе звонил на следующее утро и спрашивал, не выходил ли ты. И ломились ко мне.
— А, — сказал Андрей. — Я помню. Да, я спал. А что, до сих пор думаешь об этом?
— Иногда.
— Я же тебе говорил, хулиганы какие-то. Или пьяные. Ты на первом этаже живешь, там такое бывает.
— Знаю, — сказал я.
Мы еще поговорили о работе, о погоде, о том, как давно не виделись. Положил трубку, и понял, что Андрей, наверное, прав. Хулиганы. Пьяные. Случайные люди, которые решили пошутить. В конце концов, я был измотан до предела, три дня без сна, и мог придумать себе что угодно. Голос, который не распознать, смех, шепот — усталый мозг дорисовывает картину так, что потом сам не отличишь правду от вымысла.
Я встал из-за стола, прошел в прихожую. Посмотрел на иконку и крестик. Свет из кухни падал на них, и они отбрасывали длинные тени на дверь. Я протянул руку, коснулся иконки. Она была холодной, как и три года назад.
Потом я посмотрел на вмятину. Глубокая, с рваными краями. Я провел по ней пальцем. Металл был твердым, холодным. Я вспомнил удар, от которого прогнулась дверь. Вспомнил, как кто-то взвыл за дверью. Вспомнил шипение, когда я сказал про Бога.
И не нашел объяснения.
Может, это были люди. Может, они пришли с монтировкой, выкрутили лампочку, чтобы я не видел лиц, били в дверь и смеялись. Может, это был глупый розыгрыш, который вышел за границы. А может, соседка была права. Может, за теми, кто рядом с покойником, действительно приходит что-то, что ждет, когда откроют дверь.
Я не знаю. И уже, наверное, не узнаю.
Я вернулся на кухню, выключил свет и пошел в комнату. Проходя мимо прихожей, я всегда бросаю взгляд на двери. Иконка висит на своем месте. Крестик тоже. Иногда, когда я возвращаюсь домой поздно ночью, я останавливаюсь перед деревянной дверью и прислушиваюсь. Тихо. Только где-то далеко в подъезде хлопает входная дверь.
Я открываю замки, захожу и закрываю за собой обе двери. И каждый раз, когда я поворачиваю ключ в последнем обороте, я вспоминаю тот шепот. «Он открывает». И меня пробирает дрожь, даже спустя три года.
Но это не страх. Это вопрос, на который у меня нет ответа.
Я ложусь спать. Иконка и крестик висят между дверями. Следы на двери темнеют. Вмятина никуда не делась. И я до сих пор иногда думаю: кто же тогда приходил ко мне в ночь после похорон?
Может, это были хулиганы. Может, усталость. А может, то, что всегда приходит следом за смертью, надеясь, что мы откроем дверь сами.
Я так и не узнал.
И, честно говоря, проверять не хочу.