— Скидываться на подарок бабушке не будем, у нас ипотека. Сама понимаешь, каждая копейка на счету. Подари что-нибудь от нас всех, ладно?
Голос старшего сына Ильи в телефонной трубке звучал так уверенно и с таким чувством выполненного сыновнего долга, будто он только что зачитал акт о безоговорочной капитуляции всех семейных проблем. На заднем фоне при этом отчетливо и сыто захрустели какими-то снеками.
Нина Васильевна, женщина пятидесяти шести лет с трезвым взглядом на жизнь и слегка полинявшей тряпкой из микрофибры в руках, замерла посреди кухни. Тряпка предательски капнула на свежевымытый линолеум.
— От всех, значит… — медленно повторила Нина Васильевна, глядя, как капля расползается по полу, словно ее терпение. — А ничего, что бабушке, на минуточку, восемьдесят лет исполняется? Юбилей.
— Ну ма-а-ам, — затянул Илюша свою коронную песню, ту самую, которую он репетировал еще со времен выпрашивания приставки в пятом классе. — Ну ты же знаешь Оксану. У нее сейчас спад продаж ее этих… макраме или что она там плетет. А за квартиру платеж вносить через неделю. Ипотека — это святое! Бабушка же старенькая, ей много не надо. Купи ей от нас теплый плед. Или кружку с надписью «Лучшей бабуле». А мы приедем, поздравим, поцелуем. Главное же внимание!
Нина Васильевна молча нажала «отбой», положила телефон на стол и с силой выжала тряпку в раковину.
Ипотека. В наше время это слово приобрело сакральный смысл. Это раньше люди клялись здоровьем, честью или матерью. Теперь есть ипотека. Она списывает все грехи: жадность, лень, эгоизм, нежелание ехать на дачу поливать помидоры и хроническую забывчивость на дни рождения. Был нормальный, веселый парень, а теперь — ипотечник. Готовы Родину продать, лишь бы ежемесячный платеж скостили. При этом невестка Оксана, девушка крайне тонкой душевной организации, на прошлой неделе хвасталась в соцсетях новой сумочкой, купленной на распродаже, и стаканчиком латте на альтернативном молоке, который стоит как недельный запас макарон.
Не успела Нина Васильевна философски вздохнуть, как телефон звякнул снова. Младший, Максим. Двадцать пять лет, не женат, находится в вечном поиске себя.
— Мамуль, привет! Слушай, мы тут с Лерой посовещались насчет бабушкиного юбилея…
— Только не говори, что у вас тоже ипотека, — опередила его Нина Васильевна, открывая холодильник и критически осматривая запасы. Нужно было что-то готовить на ужин, а цены на свежие огурцы в магазине нынче такие, что салат из них впору подавать на серебряном подносе под охраной.
— Хуже, мам. Мы за осознанное потребление! — радостно возвестил Максим. — Вещи — это тлен. Зачем бабушке хлам? Мы с Лерой решили подарить ей наши светлые вибрации и стихотворение, которое Лера сама напишет. Так что скидываться на материальное мы принципиально не будем. Ты уж там купи от нас какую-нибудь мелочь, чисто для проформы, чтобы родственники не шептались.
Нина Васильевна закрыла холодильник с такой силой, что магнитик из Анапы, висевший там с две тысячи десятого года, жалобно пискнул и съехал вниз.
Ее матери, Антонине Павловне, исполнялось восемьдесят. И, в отличие от представлений внуков, бабушка была женщиной современной и весьма требовательной. Она не нуждалась в пледах, кружках и тем более в Лериных вибрациях. Антонина Павловна хотела хорошую, дорогую ортопедическую спальную систему — огромный матрас с эффектом памяти и специальным основанием, чтобы спина не болела после просмотра вечерних ток-шоу. Нина Васильевна откладывала деньги полгода, рассчитывая, что сыновья добавят хотя бы треть.
Вместо этого один прикрылся банковским договором, как щитом, а второй ушел в астрал.
Вечером, налив себе крепкого чая (того самого, индийского, со слоном, который она берегла для особых случаев), Нина Васильевна отправилась в гости к матери. Антонина Павловна жила в шикарной, хоть и старенькой, «двушке» в тихом центре. Квартира досталась ей еще от покойного мужа-профессора.
Нина выложила матери всё как на духу.
Антонина Павловна, сидя в кресле в идеально выглаженном халате, внимательно выслушала дочь. Ни грамма обиды на ее лице не отразилось. Только глаза блеснули тем самым озорным огоньком, от которого в свое время плакал весь деканат ее мужа.
— Ипотека, говоришь? — Антонина Павловна хмыкнула так, что кот Барсик, спавший на батарее, открыл один глаз. — И осознанное потребление? Бедные дети. Как же им тяжело в этом жестоком капиталистическом мире. Надо их спасать, Ниночка. Матрас ты мне купишь сама, а на празднике мы с тобой разыграем одну воспитательную пьесу...
Наступил день юбилея.
Праздновали в ресторане средней руки. Ближе к вечеру подтянулись сыновья. Илья с Оксаной принесли роскошный букет, купленный явно по акции. Максим с Лерой преподнесли свечу, пахнущую чем-то средним между старым сапогом и лемонграссом.
Когда пришло время главного подарка, Нина Васильевна встала и произнесла:
— А вот этот сертификат на доставку умной спальной системы — это от нас троих. Мальчики очень хотели поучаствовать, отдали последнее, чтобы порадовать любимую бабушку.
Илья с Максимом гордо выпятили грудь. И тут со своего места медленно и величаво поднялась виновница торжества. Антонина Павловна промокнула глаза салфеткой и заговорила дрожащим, полным нежности голосом:
— Дети мои… Я так тронута. Вы отдали последнее ради меня! Я не спала ночами, думала, как же вам помочь. И я приняла решение. Я сдала свою квартиру! На год вперед! Сдала многодетной семье, чтобы все эти деньги до копеечки переводить на Илюшин кредитный счет!
Оксана поперхнулась минералкой. Илья побледнел.
— А жить… — голос бабушки окреп и зазвенел сталью, — жить я пока перееду к вам, Илюша. Прямо завтра. Вы же не выгоните старую больную женщину на улицу?