Иии-иии-ааа
Старая дверь скрипела всегда. Сколько Егор себя помнил, этот звук был таким же неизменным, как запах сырости в подъезде или вечный полумрак на лестничной клетке. Высокий, тягучий, тоскливый «иии-иии-ааа», когда бабушка выходила на кухню ставить чайник. В детстве он его не замечал, потом, в юности, раздражался, а последние пять лет, ухаживая за умирающей бабушкой, привык настолько, что скрип стал синонимом тишины, её антиподом, без которого тишина казалась бы неполной.
Бабушка умерла в среду, тихо, во сне. Егор остался один в старой двухкомнатной квартире, доставшейся от неё. Первую ночь после похорон он не спал — просто сидел на кухне, пил холодный чай и слушал, как за стеной возятся мыши. Дверь в бабушкину комнату была прикрыта. Он не решался войти туда.
Скрип раздался около трёх ночи.
Егор вздрогнул, расплескав чай. Звук был тот самый, родной, бабушкин: «иии-иии-ааа». Он отчетливо услышал, как дверь сначала подалась вперед, потом назад, словно кто-то нерешительно заглянул в комнату и тут же вышел.
— Бабушка? — глупо спросил он в темноту коридора. Ответа не было.
Мысль о том, что это мог быть сквозняк, умерла сразу. Окна были пластиковые, заклеены на зиму, входная дверь плотная. Сквозняков в квартире не водилось.
Он заставил себя пойти и проверить. Дверь в бабушкину комнату стояла на месте, плотно притворенная. Егор толкнул её. Раздался привычный, ничем не примечательный скрип. Он постоял на пороге пустой комнаты, прислушался к тишине, затем решительно закрыл дверь обратно. Та послушно скрипнула ещё раз.
«Показалось», — решил он, но свет на кухне решил не гасить до самого утра.
На вторую ночь скрип повторился. И на третью. Всегда в одно и то же время — около трёх. Звук был неизменным, до дрожи знакомым, но теперь в нём появился новый оттенок. Егор никак не мог его определить, пока однажды не поймал себя на мысли, что скрип звучит… вопросительно. Будто дверь не просто открывалась и закрывалась, а звала. Манила.
Он перестал спать. Ночью, лёжа в своей комнате, он вслушивался в тишину, сжимая в руке перочинный нож. Тишина давила на уши, и когда вязкая пелена начинала заволакивать сознание, раздавалось это:
Иии-иии-ааа….
Сердце уехало куда-то вниз. Егор вскакивал, включал везде свет, проверял дверь. Она была закрыта. Всегда закрыта.
На седьмую ночь он не выдержал. Схватил молоток и гвозди, решив раз и навсегда заколотить проклятую дверь, чтобы она не смела больше издавать ни звука. Он подошёл к ней, уже занёс молоток, но замер.
Скрип раздался прямо у него над ухом.
Но дверь не двигалась. Он видел её, неподвижную, прижатую к косяку. А звук — долгий, вибрирующий, щемящий — лился откуда-то изнутри, из самой древесины. Егор опустил молоток. Он вдруг понял, что означал этот новый оттенок. Не вопрос. Мольба.
Дверь не звала его. Дверь просила, чтобы её открыли. Чтобы он вошёл. Туда, где пахло бабушкиными лекарствами и сухими травами. Туда, откуда она уже семь ночей пыталась до него достучаться.
— Чего ты хочешь? — прошептал он, глядя на дверной косяк.
Тишина ответила ему молчанием, таким плотным, что заложило уши. А потом он услышал это. Из-за двери, очень тихо, словно издалека, донёсся шорох. Шаркающие, старческие шаги. Они приближались к двери изнутри запертой комнаты.
Шарк… шарк… шарк…
Егор попятился, выронив молоток. Шаги замерли у самой двери. Он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, что там, по ту сторону, кто-то стоит. Смотрит на него сквозь дерево. И ждёт.
Дверь молчала.
Прошла минута. Две. Пять. Егор стоял, прижавшись спиной к холодной стене коридора. Наконец, медленно, с противным скрежетом, словно у неё не было сил, дверь начала открываться сама. Петли запели свою заунывную, похоронную песню.
Иии-иии-ааа…
В черном проёме никого не было. Только привычный сумрак бабушкиной комнаты. Но на полу, у самого порога, лежал её старый, вязаный платок. Тот самый, в котором она ходила последние годы. Утром его там не было. Егор поклясться мог — он убирался в комнате и выкинул весь её хлам в мусоропровод.
Платок лежал, словно его только что обронили, и словно приглашал перешагнуть порог.
Егор не спал уже третью неделю. Мешки под глазами стали синими, руки тряслись. Он больше не пытался заколотить дверь. Он просто сидел по ночам на кухне, слушал радио и ждал. Скрип раздавался каждый раз ровно в три часа. И каждый раз за ним следовали шаги. Шаркающие, медленные, они теперь не затихали у порога. Они ходили по комнате. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Как делала бабушка, когда не могла уснуть от боли.
А вчера шаги впервые остановились не у двери, а прямо напротив неё, с той стороны. И Егор услышал голос. Скрипучий, сухой, как шелест осенних листьев, но невероятно, до дрожи родной:
— Его-ор… — позвала она из темноты комнаты. — Дверь скрипи-и-ит… Закрой её… Сил нет слушать…
Он зажмурился, зажал уши руками, вжался в угол дивана. Голос стих. Но когда он открыл глаза, дверь в бабушкину комнату была распахнута настежь. В проёме стояла она. Прозрачная, серая, сгорбленная. Она смотрела на него пустыми глазницами и тянула к нему скрюченные пальцы.
— Не могу за-акры-ыть, — прошелестела она. — Ты иди… иди сюда… помоги бабушке…
Егор закричал. Он вскочил, опрокинув стул, и бросился к входной двери. Схватился за ручку, рванул на себя. Дверь даже не шелохнулась. Тогда он заколотил в неё кулаками, закричал, заплакал. А за спиной у него раздался знакомый, тягучий звук.
Иии-иии-ааа…
Это открылась дверь в бабушкину комнату.
Он обернулся. Коридор был пуст. Но дверь медленно, с протяжным стоном, закрывалась сама собой. А из-за неё, заглушая скрип петель, послышался звук приближающихся шагов. Шарк… шарк… шарк…
Егор снова рванул ручку входной двери, молотя по ней ногами. Бесполезно. Шаги были уже совсем рядом, за его спиной. Он чувствовал ледяное дыхание на своей шее.
В ухо ему вполз тот самый шелестящий голос:
— Сынок… А дверь-то наша… скрипит…
Егор замер. Он понял, что плачет не он один. Тихий, сдавленный всхлип раздавался прямо у виска. Или это у него в голове?
— Слышишь? — прошептал голос. — Это не я скриплю… Это ты теперь скрипеть будешь. Вместо меня. Вечно.
Егор медленно, словно в кошмарном сне, опустил глаза вниз. Его пальцы, всё ещё сжимавшие бесполезную ручку входной двери, были не такими, как прежде. Кожа на них стала сухой, коричневой, в старческих пятнах. Он поднёс руку к лицу. Рука дрожала мелкой, старческой дрожью.
Из бабушкиной комнаты донёсся скрип. Петли запели коротко и жалобно. Дверь открылась. В проёме никого не было. Только темнота. Зовущая, вечная темнота.
Егор, или тот, кем он теперь стал, не мог больше сопротивляться. Ноги сами понесли его через коридор. Он перешагнул порог, и дверь за его спиной медленно, со вкусом, начала закрываться.
Иии-иии-ааа…
В пустой квартире снова стало тихо. Только ветер иногда задувал в щели старых окон, и тогда дверь в комнату, где теперь на кровати лежал чей-то ветхий халат, тихонько поскрипывала. Будто вздыхала. Будто ждала. Будто звала нового гостя, чтобы передать ему эту вечную, скрипучую ношу.