У нашего человека ведь как заведено: если денег нет, он идет не работать, он идет брать кредит. А если банки, наученные горьким опытом, показывают ему на дверь, наш человек не отчаивается. Он идет к родственникам, у которых кредитная история девственно чиста, как первый снег в сибирской тайге.
— Оформи кредит на себя, мне с плохой историей уже не дают, — ласково, как лиса Алиса коту Базилио, пропела Милана, выуживая из хрустальной вазочки самую большую шоколадную конфету.
Антонина Васильевна, женщина пятидесяти восьми лет, обладавшая железобетонной выдержкой и тридцатилетним стажем работы старшим диспетчером в районном ЖЭКе, даже бровью не повела. Она стояла у плиты и методично, с расстановкой, начиняла болгарские перцы. Фарш, рис, щепотка специй и тертая морковка отправлялись в зеленое нутро перца с такой неотвратимостью, с какой сама Антонина Васильевна выбивала долги по коммуналке из злостных неплательщиков. Перцы выстраивались в глубокой кастрюле ровными рядами, словно солдаты перед марш-броском.
Милана, дочь двоюродной сестры, сидела на кухонной табуретке и являла собой памятник современным трендам. На ней были джинсы, состоящие на девяносто процентов из вентиляционных дыр и на десять — из ткани, и безразмерный свитер, который, судя по виду, донашивал еще Карл Маркс, но стоил он наверняка как подержанная иномарка. В голове у племянницы была не просто каша, а элитная киноа на кокосовом молоке.
— И сколько же тебе нужно, стрекоза ты наша? — ровным голосом поинтересовалась Антонина Васильевна, вытирая руки о полотенце с вышитыми петухами.
— Триста тысяч, тетя Тоня. Всего-то! — Милана взмахнула рукой, чуть не смахнув со стола солонку. — Понимаешь, мне нужно красиво закрыть гештальт. Развод с Игорем — это же не конец, это начало новой, осознанной жизни! Я не могу просто так забрать вещи и уйти. Это травмирует мою внутреннюю девочку.
Антонина Васильевна тяжело вздохнула. Ее «внутренняя девочка» в свои двадцать пять лет работала на заводе в две смены и слова «гештальт» не знала, зато отлично знала, как растянуть килограмм гречки на неделю.
— И на что же пойдут эти триста тысяч? На адвокатов? На раздел имущества? Хотя какое у вас имущество... Кот-сфинкс да телевизор, который Коля вам на свадьбу подарил.
— Тетя Тоня, ну какие адвокаты! — Милана закатила глаза, всем своим видом показывая пропасть между поколениями. — Я устраиваю вечеринку в честь развода! «Divorce party»! Это сейчас самый писк! Я арендовала лофт на набережной. Там будут голые кирпичные стены, гирлянды-лампочки... Будет авторский кейтеринг — устрицы, тарталетки с микрозеленью. И диджей. Мы с Игорем встанем в центр зала, скажем друг другу слова благодарности за опыт, а потом я торжественно сожгу свое свадебное платье в специальной дизайнерской урне! А пепел мы развеем над рекой...
Из гостиной, где работал телевизор, раздался странный звук, похожий на сдавленное хрюканье. Это законный супруг Антонины Васильевны, Николай, подавился сушкой. Коля был мужчиной миролюбивым. Всю жизнь он придерживался тактики «человек-невидимка»: если в доме назревал скандал, Коля сливался с обоями или прикидывался ветошью на диване.
— Тоня! — донесся из комнаты примирительный голос мужа. — А может, ну ее? Возьми ты ей эти деньги. Пусть пожжет свои платья, поест устриц и плывет с миром! Нервы-то дороже!
Антонина Васильевна прикрыла глаза. Триста тысяч. На лофт, устриц и диджея. Три года назад эта же самая Милана со слезами на глазах выпросила у них с Колей двести тысяч на свадьбу с этим самым Игорем. Обещала отдавать с подаренных денег. Но подарили им в основном постельное белье, тостеры и сервизы, а конверты с деньгами молодые спустили в первый же месяц на аренду кабриолета и фотосессию с енотами. Антонина Васильевна с Колей до сих пор выплачивали тот кредит, экономя на всем и откладывая остекление балкона до лучших времен. А история с кредитами самой Миланы была еще печальнее: она покупала в рассрочку флагманские телефоны, теряла их в такси, брала микрозаймы, чтобы перекрыть долги, и в итоге ее кредитный рейтинг ушел в глубокий минус, где-то на уровень Марианской впадины.
— Тетя Тоня, ну пожалуйста! — Милана молитвенно сложила руки. — Я устроюсь на вторую работу, я всё-всё до копеечки отдам! У меня же теперь новая жизнь начнется, энергия попрет!
И тут в голове у Антонины Васильевны что-то щелкнуло. Она посмотрела на свои руки, на аккуратно слепленные перцы, на потертый линолеум, который давно пора было менять. Вспомнила, как Коля вчера клеил изолентой дужку старых очков, потому что «новые сейчас покупать не с руки, Тонюшка, балкон же стеклить надо».
Внезапно лицо Антонины Васильевны озарилось такой светлой, всепонимающей и теплой улыбкой, что Николай в соседней комнате инстинктивно вжал голову в плечи. Он знал эту улыбку. Обычно после нее у слесарей в ЖЭКе начинали трястись руки, а поставщики труб седели прямо на глазах.
— А знаешь, Милочка... — мягко произнесла Антонина Васильевна, присаживаясь напротив племянницы. — Ты абсолютно права. Гештальты надо закрывать. Иначе они так и будут тянуть из нас энергию. Развод — дело тонкое, требует красивой точки. Завтра же с утра пойду в банк. Будет тебе кредит.
Милана взвизгнула от восторга, вскочила с табуретки и повисла на шее у опешившей тетки.
— Тетя Тоня, ты лучшая! Ты самая современная! Я побежала звонить диджею, бронировать урну! — и, подхватив на лету еще одну конфету, племянница умчалась в закат, оставив после себя легкий запах дорогого парфюма и полное недоумение.
В кухню осторожно, бочком, вплыл Николай. Он поправил очки с изолентой и с тревогой посмотрел на жену.
— Тоня... Ты это серьезно сейчас? Какие устрицы? Какая урна? Мы же на балкон копим! У нас флотские макароны на ужин, а ты ей триста кусков на диджея подписываешь?!
Антонина Васильевна невозмутимо включила конфорку под кастрюлей с перцами.
— Успокойся, Коля. Мужчина — существо хрупкое, тебе волноваться вредно. Иди досматривай свой футбол.