Султан Ахмед сидел на троне из слоновой кости, пальцы мерно постукивали по подлокотнику. Он велел освободить из темницы Махпери и привести к нему. Когда двери тронного зала отворились, падишах грозно взглянул на вошедшую беглянку. Махпери опустилась на колени у его ног, но пощады не просила.
— Ты жива только потому, что я этого захотел, — голос султана был грозным. — Австрия больше не существует для тебя. Выкинь её из сердца.
Он подал знак, и двое стражников вывели её служанок и людей короля шведов.
— Эти женщины помогали тебе. Они будут наказаны, чтобы ты запомнила: в моей империи никто не переступает волю падишаха. А ты, — он наконец взглянул на неё, и в этом взгляде читалась скорее усталость, чем жестокость, — если ещё раз попытаешься бежать, твоя участь будет во сто крат страшнее. Я не знаю пощады к предателям.
Она молчала. Он знал ответ: тоска по дому, по морю, по чему-то, кроме каменных стен гарема. Но он не мог позволить себе эту слабость.
— Слушай меня, Махпери. И запомни навсегда. Родины для тебя больше нет. Забудь, откуда ты пришла. Забудь язык, на котором молилась в детстве. Отныне ты — моя собственность, и даже мысль о землях, что за морями, будет для тебя изменой.
Взмах руки — и стражники увели в неизвестность тех немногих, кто осмелился помочь её побегу. Махпери не обернулась.
Афифе калфа, войдя без доклада, застала Хатидже султан перед зеркалом из венецианского стекла. Дочь валиде Эметуллах султан расчесывала волосы, и в её движениях сквозила скука.
— Моя султанша, — калфа склонилась в низком поклоне, — пока госпожа Эметуллах валиде султан лежит в постели, гаремом управляете Вы. Позвольте мне распорядиться, чтобы Ваши вещи перенесли в покои валиде. Там Вам будет удобнее принимать доклады и вести дела.
Хатидже султан отложила гребень и медленно повернулась. В её глазах не было гнева — только ледяное спокойствие.
— Не утруждайся, Афифе калфа, — голос её был тих, но каждое слово падало как камень. — Истинная хозяйка гарема — моя мать, Эметуллах валиде султан. И никто — даже дочь валиде, даже я — не войдёт в её покои, пока она жива. Её покои священны, как священна её власть. И никто — слышишь меня, никто. Даже если этот кто-то — её родная дочь.
Она поднялась с софы, и Афифе калфа поклонилась, чувствуя, как тяжелеют ноги.
— Ты хотела угодить мне, но едва не оскорбила мою мать, — продолжила Хатидже, проходя мимо. — Я заменяю её в делах гарема, пока она не выздоровела. Но заменить её — никто не смеет и не сможет. Запомни это.
В дальнем конце гарема, среди подушек и низких столиков с фруктами, Михришах хатун углубилась в книгу в кожаном переплёте. Девушки вокруг неё перешёптывались, но она словно не замечала их — пальцы переворачивали страницы с ленивым достоинством женщины, чьё место при султане было прочным.
Мимо, тяжело ступая и держась за округлившийся живот, прошла Бану хатун. Она остановилась напротив, бросила взгляд на стол, затем на Михришах.
— Михришах, — голос её звучал с той притворной мягкостью, что хуже прямого оскорбления, — подай-ка мне те яблоки. Вон те, красные. Мне далеко наклоняться.
Михришах медленно подняла глаза от страницы. Взгляд её был спокоен, но девушки вокруг затихли, чувствуя напряжение.
— Я не служанка, Бану, — сказала она ровно. — Я фаворитка падишаха. Если тебе нужны яблоки, позови служанок своих..
— Фаворитка? — Бану хатун усмехнулась, положив руку на живот. — А я ношу под сердцем шехзаде. Знаешь, что перевешивает, Михришах? Дитя султана или твои ночные молитвы в его покоях?
Михришах захлопнула книгу. Медленно, не торопясь, она поднялась, и оказалось, что она выше Бану, и в её фигуре чувствовалась гибкость, которой беременная соперница уже лишилась.
— Ты носишь дитя, — сказала Михришах, приближаясь. — Это даёт тебе право на покой и заботу. Но не на то, чтобы приказывать мне. Я здесь не для того, чтобы подавать тебе фрукты.
Бану хатун побледнела, но не отступила.
- Я мать Фатьмы султан и мать будущего шехзаде и любимая фаворитка султана Ахмеда. Все мои пожелания должны исполняться.
Михришах хатун усмехнувшись, сказала ей:
- А может ты родишь еще одну девочку, Бану. А я от падишаха рожу мальчика и тогда посмотрим еще кто перед кем должен преклоняться.
Бану хатун сильно разозлившись приблизилась к Михришах хатун, прошипев:
- Бойся меня, Михришах. Я уничтожу тебя.
Девушки вокруг затаили дыхание, ожидая, чем кончится это столкновение.
Шум ссоры разнёсся по коридорам гарема, достигнув покоев, где Хатидже султан беседовала с Афифе калфой. Дочь валиде султан нахмурилась, отложила гребень и поднялась.
— Что за крики? — спросила она холодно. — В гареме падишаха не должно быть базарного шума.
Хатидже султан вместе с Афифе калфой вошли в гарем, где Михришах хатун и Бану хатун всё ещё стояли друг напротив друга, окружённые перепуганными девушками. При виде Хатидже султан все мгновенно притихли и склонились в поклонах.
Хатидже остановилась посередине, обвела взглядом замерших женщин. В её глазах не было гнева — только ледяное спокойствие той, чьё право судить не обсуждается.
— Я слышала ваш крик до самых дальних покоев, — сказала она тихо, но каждое слово падало как камень. — Вы, женщины, которым падишах оказал честь своим вниманием, позорите этот гарем базарными ссорами.
Она перевела взгляд с Михришах на Бану.
— Мне всё равно, кто из вас начал. Мне всё равно, кто из вас носит ребёнка, а кто — книгу. В этом гареме есть порядок. И пока моя валиде Эметуллах султан, отсутствует, этот порядок поддерживаю я.
Бану хатун открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Хатидже бросила на неё такой взгляд, что та опустила глаза.
— Вы обе — фаворитки повелителя. Вы обе должны помнить, что ваше положение — милость, а не право. — Хатидже сделала шаг вперёд. — Если я ещё раз услышу, что вы ссоритесь, как торговки на базаре, я накажу обеих. И не важно, кто из вас виноват. В гареме не будет места тем, кто нарушает покой.
Она помолчала, давая словам осесть.
— А теперь разойдитесь по своим покоям и благодарите Аллаха, что я ограничилась предупреждением. В следующий раз я буду действовать, а не говорить.
Михришах и Бану склонились, не смея поднять глаз. Хатидже развернулась и вышла, сопровождаемая Афифе калфой. В зале воцарилась тишина, нарушаемая только приглушённым шёпотом.