Я стояла у окна и смотрела, как Андрей подъезжает к дому на своей старенькой «Ладе». Сердце сжалось: опять он тащит эти тяжёлые пакеты, опять едет через весь город, стоит в пробках, чтобы привезти мне продукты. А я вместо того, чтобы обрадоваться, уже заранее чувствую, как внутри закипает привычная горечь.
Он вошёл, поставил пакеты на пол в коридоре. Я даже не обернулась — продолжала протирать клеёнку на столе, будто от того, насколько она будет чистой, зависела вся моя жизнь.
— Мам, привет, — голос Андрея звучал устало. — Я тут тебе всего привёз: рыбу красную, как ты любишь, творог, фрукты.
Я наконец повернулась к нему. Взгляд сам собой скользнул по пакетам — проверить, что там. В груди уже закипала привычная волна раздражения: опять эти дорогие продукты, когда я на пенсии копейки считаю.
— Рыбу он привёз, — проворчала я, доставая вакуумную упаковку и щурясь на ценник. — Деньги девать некуда? Конечно, когда жена дома сидит, в потолок плюёт, можно и рыбу покупать. А мать на пенсии копейки считает.
Андрей устало опустился на табурет:
— Мам, мы это уже обсуждали. Катя не плюёт в потолок. Она работает. У неё проекты, дедлайны, заказчики. Она зарабатывает деньги.
— Деньги! — фыркнула я, бросая рыбу на стол. — Это не деньги, Андрюша. Это фантики. Воздух. Как пришли, так и уйдут. Человек должен руками работать, пользу приносить. А она что производит? Картинки в интернете? Тьфу.
Начала выкладывать продукты — резко, нервно. Пакет молока шлёпнулся рядом с рыбой. Батон полетел в хлебницу. Каждое движение отдавалось в груди тупой болью — почему он не видит, что эта его Катя просто пользуется им?
— Ты посмотри на себя, — продолжила я, не глядя на сына, но точно попадая в больные точки. — Бледный, под глазами круги. Рубашка не глажена толком. Сразу видно — беспризорник при живой жене. Нормальная баба мужа на работу собирает, завтрак горячий ставит, рубашки накрахмаливает. А твоя? Небось, дрыхнет до обеда, пока ты в офисе сидишь?
— Я не на заводе работаю, мам, я программист, — поправил Андрей, стараясь говорить ровно. — И Катя встаёт в семь утра, вместе со мной. Готовит завтрак, варит кофе. Рубашки я сам глажу, у меня руки не отвалятся. Мы партнёры, а не хозяин и служанка.
— Партнёры! — передразнила я. — Слов‑то каких нахватались. В семье, Андрюша, должен быть уклад. Мужик — добытчик, баба — хозяйка. А у вас бардак. Ты добываешь, а она — потребляет. Сидит там, клацает по кнопкам. Разве это усталость? Вот я в её годы на двух работах, потом в очереди за колбасой, потом стирка руками в ванной. Вот это жизнь была, вот это закалка. А она у тебя жизни не нюхала. Тепличная.
Андрей молчал, глядя куда‑то в сторону. Я заметила, как он сжал кулаки — желваки заходили ходуном. Но он сдержался.
— Мам, сейчас другое время, — сказал он тихо. — Не обязательно убиваться, чтобы жить достойно. Технологии, интернет… Это возможности. Катя хороший специалист, её ценят.
— Ценят… — протянула я, доставая пачку дорогого чая и брезгливо рассматривая этикетку. — Кто её ценит? Невидимые люди? Ты сам‑то видел этих её начальников? Может, она там вообще не работой занимается, а в чатах с мужиками переписывается? Откуда ты знаешь? Она же дома, контроля нет. Пошла бы в магазин кассиром — там всё на виду, коллектив, ответственность. А тут… Тьма одна.
Повернулась к нему, уперев руки в бока:
— Ты вот что, сынок. Ты не защищай её. Ты лучше присмотрись. Приходишь домой, а она, небось, говорит, что устала? Спина болит от сидения? Смешно! От чего там уставать? От того, что мышкой водит? Это блажь, Андрюша. Бабская блажь и лень. Ей просто удобно на твоей шее сидеть. А ты, дурачок, и рад стараться. Вон, продуктов накупил на полпенсии. Думаешь, она тебе спасибо скажет? Да она воспримет это как должное.
Андрей сжал челюсти. Я видела, как ему тяжело, но не могла остановиться — будто кто‑то другой говорил моими губами.
— Давай чай попьём, мам, — глухо сказал он. — Я пирог купил. С вишней.
— С вишней… Магазинный, поди? — отреагировала я, но тон чуть смягчился. — Своими руками испечь — это ж подвиг теперь. Ладно, ставь чайник. Только кружки свои бери, те, что со сколами, гостевые я для людей берегу.
Эти слова вырвались сами собой — я даже не успела подумать. Но как только произнесла их, почувствовала укол вины. Однако гордость не позволила взять их обратно.
Чайник на плите начал свистеть — пронзительно и требовательно. Я выключила газ, плеснула кипяток в заварочный чайник с таким видом, будто совершала жертвоприношение. На столе лежал пирог в пластиковой коробке — я даже не потрудилась переложить его на тарелку.
— Химия одна, — буркнула, разрезая пирог прямо в пластике. — Тесто как резина. Ну, конечно, откуда же твоей королеве знать, как тесто ставить. У неё же маникюр. Когти длинные, поди, по клавиатуре цокают?
Андрей взял кусок, сделал глоток чая:
— У Кати нет длинных ногтей, ей неудобно печатать.
— Неудобно печатать… — передразнила я. — Ты послушай себя, Андрюша. Ты мужик или кто? «Печатать». Вот у меня соседка, Люда с третьего этажа, вот это — баба. Утром в школе полы драит, потом бежит в нашем же подъезде убираться, а вечером ещё и на кассе в «Пятёрочке» подменяет. Руки у неё — как наждак, жилы натянуты, лица на ней нет от усталости. Зато идёт домой — сумки полные, сама всё заработала, мужа‑инвалида тянет и слова плохого не скажет. Вот это я понимаю — человек труда. А твоя?
Наклонилась вперёд:
— Ты посмотри на себя, сынок. Ты же прозрачный стал. Рубашка на тебе висит, воротничок застиранный, серый какой‑то. Брюки, вон, в коленках вытянулись. Это что, жена за мужем так смотрит? Если она дома сидит, у тебя стрелки на брюках должны быть такие, чтоб порезаться можно было! А ты ходишь, как сирота казанская. Стыдно людям в глаза смотреть. Меня уже спрашивают: «Марь, у твоего Андрюши всё нормально? Болеет, может?» А что я скажу? Что у него жена — трутень?
Андрей с шумом поставил чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал в тишине кухни, как выстрел.
— Хватит, — твёрдо сказал он. — Я выгляжу нормально. Я работаю много, устаю, да. Но Катя тут ни при чём. Она тоже работает. И то, что она не таскает мешки с цементом и не возит грязной тряпкой по подъезду, не делает её труд менее важным. Она дизайнер, мам. Она делает макеты для крупных фирм. Это умственный труд. У неё глаза к вечеру красные от монитора, спина не меньше твоего болит.
Я рассмеялась — сухо, каркающе:
— Умственный труд! Ой, не могу! Картинки она рисует! Андрюша, ты дурак или прикидываешься? Какой это труд? Это развлечение! Дети в садике картинки рисуют. А взрослые бабы должны пользу приносить. Ты вот программист, ты код пишешь, программы создаёшь, это я понимаю. А она? Она тебе просто мозги пудрит. Сидит там, небось, сериалы свои турецкие смотрит да в игрушки играет, пасьянсы раскладывает. А как ты приходишь — сразу окошко сворачивает и делает вид, что уработалась. «Ой, Андрюша, я так устала, закажи пиццу». Знаю я этих современных вертихвосток.
Андрей смотрел на меня, и в его глазах я увидела что‑то новое — не привычную усталость, а холодную решимость. Это меня почему‑то разозлило ещё сильнее. Как он смеет так на меня смотреть? Я же мать, я знаю, как лучше!
— Она зарабатывает больше меня, мам, — тихо произнёс Андрей. — В прошлом месяце закрыла два крупных проекта.
Я замерла. В груди всё сжалось, будто кто‑то сжал сердце железной рукой. Больше его? Эта… эта «дизайнерша» зарабатывает больше моего сына? Не может быть. Это какая‑то ошибка.
— Больше тебя? — переспросила я зловещим шёпотом. — И ты этому радуешься? Ты, здоровый мужик, радуешься, что баба в дом деньги носит? Да какие это деньги, Андрюша? Ворованные они, лёгкие. Не бывает честных денег без мозолей. Либо она там мошенничеством занимается, людей дурит в интернете, либо…
Сделала паузу, отпив чай и глядя на сына поверх кружки. Нужно было подобрать что‑то такое, что точно заденет его за живое, заставит наконец увидеть правду.
— Либо веб‑кам этот твой, или как там его, — выплюнула я. — Знаем мы, за что девкам в интернете платят. Перед камерой хвостом крутить. А ты уши развесил. «Дизайнер». Тьфу! Позорище.
Лицо Андрея покраснело. Он резко выпрямился, и я впервые увидела в его взгляде не просто раздражение — там была настоящая ярость.
— Ты бредишь, мам, — его голос стал жёстким. — Ты говоришь ужасные вещи о человеке, которого даже не пытаешься узнать. Катя — порядочная женщина. И она любит меня.
— Любит она твой кошелёк и твою квартиру! — взвизгнула я, теряя остатки самообладания. — Присосалась, как пиявка! Видит, парень добрый, мягкотелый, можно на шею сесть и ножки свесить. Ты же для неё ресурс, Андрюша! Она из тебя все соки выжмет, пока ты на работе горбатишься, а сама будет жиреть перед монитором. Ты посмотри, она же ни разу ко мне не пришла, полы не помыла, окна не протёрла! «Здрасьте, Марина Ивановна» по телефону раз в полгода — и всё! Разве это невестка? Это квартирантка!
— Она предлагала нанять тебе клининг, чтобы помыли окна, — напомнил Андрей. — Ты сама отказалась. Сказала, что чужие люди тебе в доме не нужны.
— Конечно, не нужны! — рявкнула я. — Мне нужно внимание! Уважение! А не подачки ваши! Клининг… Слова‑то какие поганые. Лень это, Андрюша, обыкновенная лень и неуважение к старшим. Ей западло руки марать, вот она и хочет чужими руками откупиться. А ты ведёшься. Тебя же дома за дурачка держат. Пока ты на работе, она там, небось, с подружками в чатах кости тебе перемывает да смеётся над тем, как ловко устроилась.
Воздух в кухне стал густым, тяжёлым, будто пропитанным ядом моих слов. Я видела, как Андрей сжал кулаки, как побелели костяшки пальцев. Но он молчал. И от этого молчания мне стало ещё страшнее.
— Ты ешь, ешь пирог‑то, — вдруг сменила я тон на елейно‑жалостливый, пододвигая к нему коробку. — А то дома‑то тебя, поди, одними полуфабрикатами кормят. Исхудал весь. Мать одна о тебе и думает, дураке.
Но Андрей даже не прикоснулся к пирогу. Он медленно отодвинул коробку в сторону и посмотрел на меня так, будто впервые увидел.
— Мам, давай поговорим о деньгах, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Ты так любишь считать чужие доходы, рассуждать о том, кто и как зарабатывает. Давай посчитаем твои расходы.
Я насторожилась. Разговоры о финансах я не любила — особенно когда они касались того, сколько всё подорожало.
— Чего их считать? — буркнула я, поправляя шаль. — Пенсия — курам на смех. Коммуналка растёт как на дрожжах. Если бы ты не помогал, я бы уже давно по миру пошла. Вот за это спасибо, вырастила сына, не бросает мать.
— Вот именно, — кивнул Андрей. — Помощь. Давай вспомним прошлый месяц. Ты просила новые очки. Хорошая оправа, немецкие линзы, потому что от дешёвых у тебя голова болит. Двадцать тысяч рублей. Помнишь?
— Ну помню, — нахмурилась я. — Так ведь здоровье же. Глаза — не казённые.
— Верно. А до этого — стоматолог. Два импланта, потому что протез тебе натирал. Девяносто тысяч. А ещё раньше — пластиковые окна во всей квартире, тройной стеклопакет, «Века», чтобы не дуло и шум с улицы не мешал. Почти сто двадцать тысяч с установкой и откосами. И каждый месяц — пакет лекарств от давления, для сосудов, для суставов. Швейцарские, не дженерики, потому что от наших у тебя, по твоим словам, изжога. Это ещё восемь‑двенадцать тысяч ежемесячно. Плюс коммуналка за твою двушку, которую я оплачиваю полностью.
Я поджала губы. Что‑то внутри меня начало трещать, как старая ткань под напором. Я чувствовала, что сейчас произойдёт что‑то необратимое, но не могла остановиться.
— Ты меня попрекаешь, что ли? — в моём голосе зазвенели обиженные нотки. — Куском хлеба попрекаешь? Я тебя растила, во всём себе отказывала…
— Я не попрекаю, я констатирую факты, — жёстко перебил меня Андрей. — Я просто хочу, чтобы ты поняла математику. Моя зарплата программиста — семьдесят тысяч рублей. Ипотека за нашу квартиру — пятьдесят две тысячи. На жизнь у меня остаётся восемнадцать.
Он сделал паузу, и эти цифры повисли в воздухе, как гири. Я пыталась сопоставить дебет с кредитом, но в голове всё путалось.
— И что? — спросила я. — Ну, ужмёшься где‑то. Ты же мужчина.
— Мам, ты не слышишь, — Андрей подался вперёд, глядя мне прямо в глаза. — Восемнадцать тысяч. Этого едва хватает на бензин и пару раз сходить в магазин. Откуда, по‑твоему, берутся деньги на твои окна, на твои зубы, на твои дорогие таблетки и на эту рыбу, которую ты сейчас так брезгливо кидала на стол?
Я замерла. В груди что‑то оборвалось. Я начала догадываться, к чему он клонит, но мой мозг отчаянно сопротивлялся этой информации.
— Ты хочешь сказать… — начала я дрожащим голосом.
— Я хочу сказать, что каждый рубль, потраченный на твой комфорт за последние три года, заработала Катя, — чеканил Андрей каждое слово. — Те самые «лёгкие» деньги из компьютера. Та самая «лень» и «клацанье по клавишам». Это Катя оплатила твои окна, чтобы тебе не дуло. Это Катя переводит мне деньги на твои лекарства. Это Катя настояла, чтобы мы сделали тебе зубы, потому что «маме должно быть удобно жевать». Моей зарплаты не хватает даже на полное погашение ипотеки и еду, мам. Мы живём на деньги моей жены.
Тишина, повисшая в кухне, была плотной, как вата. Слышно было только, как гудит старый холодильник в углу. Я сидела неподвижно, лицо пошло красными пятнами. Я смотрела на сына так, словно он только что признался в чём‑то ужасном.
— Врешь, — выдохнула я наконец.
— Зачем мне врать? — Андрей достал телефон, открыл банковское приложение и положил его на стол передо мной. — Посмотри историю переводов. «Екатерина С. Перевод: Маме на зубы». «Екатерина С. Перевод: Маме на коммуналку». Смотри, мам. Смотри внимательно.
Я даже не взглянула на экран. Резко оттолкнула телефон, будто он был заразным. Аппарат проскользил по клеёнке и остановился у края стола.
— Убери! — взвизгнула я. — Убери эту гадость! Не нужны мне её подачки! Так вот, значит, как вы заговорили? Решили купить меня? Решили рублём матери рот заткнуть?
— Никто тебя не покупал. О тебе заботились, — устало произнёс Андрей. — Но ты же не ценишь заботу, если она не пахнет потом и кровью.
— А чем эти деньги пахнут? — я вскочила со стула, опрокинув ложку на пол. — Чем они пахнут, я тебя спрашиваю? Срамом они пахнут! Халявой! Нечестностью! Человек, который не работает руками, не имеет права так зарабатывать! Это неправильно! Это против природы! А ты… ты берёшь эти грязные деньги и несёшь их матери? Ты меня в эту грязь макаешь?
Андрей смотрел на меня спокойно, почти равнодушно — и от этого спокойствия мне стало по‑настоящему страшно. Я металась по кухне, задевая углы стола, хваталась за сердце, но это была не боль, а ярость. Чистая, неукротимая ярость человека, у которого только что выдернули опору из‑под ног.
— Не смей! — заорала я. — Не смей попрекать! Я своё отработала! Я заслужила! А она — нет! Пусть пойдёт полы помоет, пусть узнает, что такое горб ломать, тогда я, может, и возьму от неё копейку! А так — не надо мне вашей милостыни! Забирайте свои окна! Выдирайте зубы, раз такие жадные!
Слова вырывались сами собой, будто кто‑то другой говорил моими губами. Я чувствовала, как внутри всё клокочет, как рвутся наружу годы обид, усталости, зависти к той жизни, которой живут они — лёгкая, сытая, без очередей за колбасой и стирки в ванной.
— Паразитка! — шипела я. — Присосалась к интернету и качает деньги из воздуха, пока нормальные люди спины гнут! И тебя, дурака, испортила! Ты же мужиком был, а стал альфонсом! Живёшь за счёт бабы и радуешься! Тьфу на вас!
Андрей медленно поднялся. Его лицо было бледным, но спокойным — пугающе спокойным. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Хорошо, мам, — сказал он. — Я тебя услышал.
— Что ты услышал? — я резко остановилась, тяжело дыша. — Что жена твоя — бездельница? Что деньги её — пыль? Вот когда она руками работать пойдёт, когда придёт ко мне с вёдрами и тряпкой, тогда и поговорим об уважении! А пока она там кнопки давит — ноги её в моём доме не будет! И денег её мне не суй!
— Договорились, — кивнул Андрей.
Он не стал спорить. Не стал оправдываться. Просто принял решение — и это было страшнее всего.
Я смотрела, как он медленно отодвигает стул, как идёт к двери. В груди что‑то сжималось, но гордость не позволяла крикнуть: «Постой!»
— Я тебя услышал, мама, — повторил он, и его голос прозвучал пугающе ровно, без единой нотки сыновней теплоты. Это был голос чужого человека. — Ты права. Нельзя брать деньги у тех, кого презираешь. Это действительно нечестно. Поэтому с сегодняшнего дня мы прекращаем этот цирк.
— Какой цирк? — я нервно теребила край скатерти, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Финансовый, — Андрей начал перечислять, загибая пальцы, методично и безжалостно. — Ты сказала, что деньги Кати — грязные. Хорошо. Я уважаю твои принципы. С завтрашнего дня я отменяю автоплатёж за твою квартиру. Пенсия у тебя есть, вот и распределяй. Интернет я тоже отключу — ты же говоришь, что там одно зло и разврат. Зачем тебе этот рассадник греха в доме? Будешь смотреть телевизор, там всё правильно говорят.
— Ты… ты пугаешь меня? — попыталась я усмехнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Родную мать куском хлеба пугаешь?
— Нет, мам. Я выполняю твою волю, — Андрей был неумолим. — Лекарства. Те самые, дорогие, швейцарские. Раз они куплены на деньги «тунеядки», они тебе не помогут. Покупай наши, дешёвые, от которых у тебя изжога. Зато честные. И доставку продуктов я отменяю. Ты же любишь ходить по магазинам, стоять в очередях, щупать картошку руками. Вот и ходи. В любую погоду. Это же настоящий труд, полезный для здоровья.
— Да как у тебя язык поворачивается! — взвизгнула я, вскакивая со стула. — Ты посмотри на него! Выродок! Это она тебя научила? Эта змея тебе текст написала? Ты же сам ничего не можешь, ты же тряпка!
— Эта «змея» пять лет пыталась тебе понравиться, — ледяным тоном перебил Андрей, тоже поднимаясь во весь рост. Он навис над столом, глядя на меня сверху вниз. — Она подарки тебе выбирала, врачей искала, переживала, когда ты болела. А ты? Ты только желчью плевалась. Тебе не угодишь, мама. Тебе не нужна помощь, тебе нужна жертва. Тебе нужно, чтобы мы жили плохо, чтобы мы мучились, как ты. Но этого не будет.
Я задыхалась от ярости. Лицо пошло багровыми пятнами, руки тряслись. Я понимала, что теряю контроль, теряю власть, которую так заботливо культивировала годами. И от бессилия решила ударить по самому больному.
— Ну и катитесь! — заорала я, брызгая слюной. — Живите на свои ворованные деньги! Только счастья вам не будет! Не будет! Бог всё видит! И детей у вас нормальных не будет от такой матери! Родит тебе кого‑нибудь с двумя головами или вообще пустоцветом окажется! От осинки не родятся апельсинки! Такая же ленивая дрянь вырастет!
Андрей побледнел. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. На секунду в комнате повисла звенящая тишина.
— О детях, — тихо, почти шёпотом произнёс он, и от этого шёпота мне стало по‑настоящему страшно. — Мы ждём ребёнка. Катя на третьем месяце. Мы хотели тебе сегодня сказать. Торт купить, отметить.
Я открыла рот, но не успела ничего сказать. Андрей продолжил, рубя каждое слово, как палач топором:
— Но теперь я вижу, что тебе это не нужно. Ты права, бабушка из тебя никакая. Чему ты научишь ребёнка? Ненависти? Зависти? Тому, что всех надо грязью поливать? Нет. Мой ребёнок этого не увидит.
— Да нужен мне ваш выродок… — попыталась огрызнуться я, но голос предательски дрогнул.
— Запомни, мама, — Андрей подошёл к двери в коридор. — Ты этого ребёнка никогда не увидишь. Ни когда он родится, ни когда пойдёт в школу. Никогда. Ты для него не существуешь. Ты умерла для нас сегодня, прямо на этой кухне, между грязными словами о моей жене и проклятиями.
Он вышел в коридор, быстро надел ботинки, даже не завязывая шнурки. Я выбежала следом, хватаясь за косяк двери. Мне вдруг стало невыносимо страшно оставаться одной в этой квартире, с этими новыми окнами, которые теперь напоминали мне о моей глупости.
— Андрюша! — крикнула я, в моём голосе смешались угроза и мольба. — Ты не посмеешь! Ты приползешь ещё! Когда она тебя бросит, когда без штанов оставит, ты ко мне приползешь! Я тебе дверь не открою!
Андрей взял куртку, открыл входную дверь и обернулся. Его лицо было совершенно спокойным, словно он смотрел на постороннюю, неприятную женщину в очереди.
— Не приползу, — сказал он. — У меня есть семья. А у тебя есть твоя гордость и злость. Живи с ними.
Он закрыл дверь аккуратно, мягко, до едва слышного щелчка замка. Этот тихий звук прозвучал громче любого выстрела.
Я осталась стоять в полумраке коридора. Тишина мгновенно навалилась на меня, плотная, давящая. Медленно побрела обратно на кухню. На столе лежала нетронутая красная рыба — «химическая», дорогая, ненавистная. Рядом стоял пакет с хорошим чаем и фруктами. Всё это теперь казалось не трофеями, а уликами моего поражения.
Села на табурет, на котором только что сидел сын. В квартире было тихо. Идеально тихо. Новые окна надёжно отсекали шум улицы. Никто не звонил, никто не гремел ключами. Я была абсолютной хозяйкой своего мира — чистого, правильного, трудового и совершенно мёртвого.
— Ну и пусть, — прошептала я в пустоту, но слова застряли в горле. — Проживу. Я сильная. Я всё сама.
Потянулась за куском пирога, который сын так и не съел, откусила и тут же выплюнула. Он был горьким. Горьким, как и вся моя жизнь, в которой я только что одержала самую страшную победу — осталась абсолютно правой и абсолютно одинокой…
На следующий день я проснулась рано. В голове всё ещё звучали слова сына. Подошла к окну, посмотрела на улицу. Машины, люди, спешащие на работу, — всё это казалось чужим. Вспомнила, как в молодости мечтала о другой жизни, но потом решила, что счастье — это когда всё «правильно». А теперь оказалось, что моя «правильность» лишила меня семьи.
Взяла телефон, хотела позвонить Андрею, но рука дрогнула. Что сказать? Извиниться? Признать, что была неправа? Гордость не позволяла. Положила трубку и снова села у окна, глядя, как по стеклу стекают капли дождя — будто слёзы, которых я не могла пролить.