Бросим вызов братьям Винчестерам! Давайте искать монстров и чудовищ вокруг...или же внутри себя! Добро пожаловать в увлекательную серию "Краткий курс по охоте за нечистью", где вы вместе с загадочным графом Ребненым будете бороться со злом и предотвращать козни главного злодея!
Краткий курс по охоте за нечистью
Издание первое, ознакомительное
«Если нет Бога, то я Бог»
Народная мудрость № 13
Пролог
«Ведь именно так и сотворяются монстры –
из самых невинных и добрых существ»
Народная мудрость № 234
― Петрушка, пойдите и первым делом всенепременно поприветствуйте Сергея Александровича, как-никак он хлопотал за ваш чин, ― беря под руку сына, шепнула княгиня Ребнина, едва дотягиваясь до его уха и мягко улыбаясь проходящим знакомым дамам по пути в залу.
― Всенепременно, маман, ― весело отозвался Петр и торопливо шагнул в двери.
А внутри все пестрело и сияло. Свет от тысячи газовых рожков заливал большой, украшенный живыми цветами и разноцветными лентами зал. Под неспешные переливы модной в этом сезоне мелодии легкими пустыми разговорами мерно гудела высокородная толпа. Петр счастливо улыбнулся. Его манило радостное предвкушение праздника и веселья, не терпелось отыскать свою дорогую Элен и закружить с нею в танцах. Но прежде ― необходимые обязательства. Будто Сергею Александровичу есть дело до его, Петра, благодарности. Пробежавшись глазами по толпе, Петр не отыскал его. Наспех усадив матушку подле напудренной сверх меры древней княгини Крымской, он, широко шагая, поспешил в курительную комнату, где обыкновенно перед балом собирался весь мужской бомонд.
За плотно закрытыми дверями царил полумрак, витал терпкий запах табака. Народу в комнате было немного, однако, попав из сияющей залы в полутемное помещение, Петр не сразу сумел как следует рассмотреть присутствующих. Когда же зрение его восстановилось, он приметил отца и Сергея Александровича в самом углу. Отец обычно являлся на обязательные светские рауты раньше матушки, потому, как и обычно, каждую минуту своей жизни посвящал решению чрезвычайных государственных дел, не растрачивая время в праздности пустого веселья.
― Федор Илларионович в Москве? ― услыхал Петр странный вопрос Сергея Александровича, обращенный к отцу. Отец медлил с ответом, а Петр удивился. О родном брате отца ― Федоре Илларионовиче ― не принято было упоминать даже в кругу семьи: его персона находилась под запретом. Отчего так приключилось, Петр не знал. Дядюшку он видел за свои двадцать пять лет всего раз, и то мельком. Чем тот занимался и где пропадал, Петр не имел понятия, да и не особо интересовался. Так что услышать о дяде от светлейшего князя Сергея Александровича было вовсе неожиданностью.
― Петя, голубчик, как ощущаете себя в новом звании? ― заметив приближение Петра, с поддельной веселостью поинтересовался Сергей Александрович и строго взглянул на его отца, будто предупреждая.
― Добрый вечер, Сергей Александрович, ― легким поклоном головы поприветствовал Петр светлейшего князя. ― Ощущаю себя великолепно, ― вежливо отозвался он и добавил: ― Благодарю вас. За хлопоты, ― светлейший князь снисходительно кивнул в ответ и более ничего не сказал. ― А что, папенька, приехал дядя? ― спросил Петр у отца, скорее желая ввязаться в разговор, нежели и впрямь интересуясь внезапным дядиным появлением. Отец сжал губы, превратив их в тонкую неприятную нитку, как делал всегда, когда раздражался до крайности.
― Есть вещи, сын, ― наконец надменно отозвался Алексей Илларионович, ― которые младых умов касаться не должны, ― князь Ребнин соизволил улыбнуться одними губами, растянув их в прямую линию.
― Ну что ж ты так суров-то с наследником, Алеша? Уж пора бы младому уму коснуться некоторых вещей. Не все ж по балам-то болтаться, ― хохотнул Сергей Александрович и тоже натянуто улыбнулся Петру.
Несмотря на тон, Сергей Александрович дал понять, что присутствие Петра стесняет обсуждение некоего важного вопроса. Да и сам Петр не горел желанием вникать в скучные разговоры старших. Заметив, что комната значительно опустела, Петр, еще раз почтительно кивнув, поспешил удалиться, торопясь на первый вальс.
Стоило Петру снова очутиться в просторном танцевальном зале, как мысли о странном разговоре между его родителем и Сергеем Александровичем мгновенно вытеснила восхитительная графиня Хворостова. Элен была чудо как хороша. Одетая, конечно же, по последней моде, утопающая в кружевах, она выглядела безупречно. Светло сияющая кожа отливала розовой нежностью, под тонкой сеточкой вуали задорно поблескивала зелень глаз, а румяные губки, сложенные чутким бантиком, то и дело озарялись сдержанной, но участливой улыбкой. Элен Хворостова представляла собою несбыточную мечту живописца, поэта и молодого романтичного корнета Петра Ребнина. Он был влюблен в нее с самой первой их встречи, когда Элен впервые появилась в свете, два года назад. С первого же взгляда Петр определил ее как любовь всей своей жизни, нисколько не сомневаясь, что им с Элен уготовано долгое и счастливое сосуществование.
― Это же надо было уродиться такой удачливой, ― перешептывались кумушки высшего света, ― мало того, что красавица писаная, так еще и самого завидного жениха заполучила[Р1] , сына князя Ребнина, ― качали они головами. Однако пересуды вскоре затихли, и никто уже не злословил, признав этот союз не иначе как благословением небес.
Вот и теперь все шло своим чередом. Танец сменялся танцем, чехарда платьев, кружев и пудры витала в воздухе томным облаком.
Неприлично счастливый Петр кружил свою ненаглядную Элен, не выпуская ее из рук. Она нежно ему улыбалась, разрешая прижимать себя немного сильнее, чем то позволяли приличия.
― Ах, Петя, вы меня так уморите! Четвертый танец подряд! ― ласково пожурила Элен Петра, энергично обмахиваясь веером и едва переводя дыхание. Петр понимающе кивнул и проводил свою ненаглядную к ее матушке на попечение.
― Я скоро вернусь, ― пообещал Петр, робко касаясь губами трогательной ручки Элен, затянутой в атласную перчатку, ― Прошу вас, не подпускайте никого к моей красавице! ― весело обратился он к старшей Хворостовой.
― Не волнуйтесь, Петенька, ― отозвалась матушка Элен, широко ему улыбаясь, ― никому и в голову не придет похищать Элен у вас, ― многозначительно добавила она.
Петр, почтительно кивнув обеим дамам, отправился к выходу.
Ему и самому нужно было перевести дух. Сегодня Петр намеревался официально объявить о своих намереньях в адрес Элен. Он собирался сделать ей предложение, и момент должен быть безупречным. Сам Петр должен быть безупречным. Безусловно, Элен не относилась к тем ветренным особам, которым требовались исключительные условия для принятия помолвки, но Петру очень хотелось сделать ее счастливой и быть счастливым рядом с нею.
С трудом протиснувшись через толпу, Петр наконец очутился в просторной туалетной комнате. Подойдя к умывальне, он взглянул на свое отражение и не увидел в себе привычного спокойствия. Серые глаза отдавали лихорадочным блеском, на щеках играл румянец, а волосы, растрепавшись в пылу танца, скакали вокруг лица непослушными завитками. Петр ополоснул лицо, слегка приглаживая светлую копну кудрей. Ему нужна холодная голова и трезвый рассудок, а он волнуется так, будто это его руки собираются попросить. Чтобы прийти в равновесие и немного отдышаться, Петр отправился подальше от шумного зала. В поисках спасительного уединения он заходил все дальше и дальше, пока не наткнулся на совершенно безлюдный коридор и не шагнул в первую же попавшуюся комнату, даже забыв постучаться.
Темнота немедленно поглотила его. Тусклый свет газового рожка едва ли позволял различить убранство комнаты. Впрочем, и различать было почти нечего ― скромные два кресла, потертая софа да вазон с каким-то погибающим растением, а в углу ― изразцовая печь.
― Князь Ребнин, мое почтение, ― послышался тихий, вкрадчивый голос, стоило лишь Петру прикрыть за собою дверь. Из-за царившего сумрака Петр и не заметил, что не один в комнате. ― Наслышан о вас… блистательный корнет, единственный наследник, нежный кавалер.
Петр застыл у двери. С одной стороны, он искал уединения. Но с другой ― его ведь признали, и теперь развернуться и уйти стало бы оскорбительным. И Петр направился поприветствовать говорившего, узнать по голосу, которого ему не удалось. Однако в кресле, вальяжно расставив ноги, расположился господин, до этой минуты не встречавшийся Петру ни разу в жизни.
― Все только и делают, что судачат о вас и несравненной Элен Хворостовой, о вашей скорой помолвке, ― ласково протянул незнакомец, при этом зловеще улыбнувшись. Глаза его ярко блестели в темноте, говорил он тихо и расслабленно, так, если бы они просто продолжали ранее прерванный диалог. ― Мои поздравления, Петр Алексеевич, партия просто чудесная. Вы поистине счастливец, мой юный друг, ― насмешливо заверил незнакомец.
― Прошу простить меня, но я не припомню, чтобы нас представляли друг другу, ― слегка насторожившись от осведомленности незнакомца, аккуратно произнес Петр. Он чувствовал себя крайне неуютно в компании загадочного чужака. И даже не оттого, что не знал говорившего, а скорее потому, что от того ощущалась некоторая хищность, как у дикого зверя, веявшая опасностью.
― О, ну что вы, милый мой мальчик, ― неприятно оскалившись, заметил неизвестный, ― таких, как я, в приличном обществе не то, что не представляют, даже не упоминают, ― он неприятно хихикнул. ― Я, скорее, знакомец вашего достопочтенного дядюшки. У нас с ним давние счеты, то есть сношения, если можно так сказать… Димитрий Отребьев[Р2] , к вашим услугам, ― нежно добавил он, ― и я тут в первую очередь из-за вас, мой юный друг. ― Тут незнакомец резко поднялся и прошептал, шагнув совсем близко к Петру: ― Примите же мой скромный дар и распорядитесь им с умом, ― а дальше произошло нечто ужасное. Незнакомец поднес к своему рту запястье, прикоснулся к нему губами, а затем с силой приложил его к губам Петра, и в рот тому потекла теплая солоноватая жидкость. В следующую секунду Петр ощутил легкий щелчок и провалился в темноту. Последнее, что запечатлелось в гаснущем рассудке Петра, ― темно-красные, почти черные радужки незнакомца, прожигающие его, Петра, необъяснимой ненавистью.
Сознание возвращалось к Петру медленно и болезненно. Сперва очнулся слух, донося до мозга совершенно странную беседу.
― Алеша, да пойми ты, ничего уже не исправить, нам остается только завершить ритуал, иначе мальчик погибнет, слышишь, Алеша, он погибнет, если мы не закончим, ― шептал кто-то умоляюще.
― И пусть он погибнет, ― Петр сквозь гул в голове различил голос отца, ― я не позволю, чтобы мой сын стал таким же, как и ты… лучше ему умереть сейчас, ― жестко заключил он.
― Алеша, ты себя слышишь? Одумайся, одумайся Христа ради! ― отчаянно возразил голос, ― неужели ты дашь умереть собственному единственному сыну?
― Христа ради? Христа ради? Не юродствуй, Федор! ― предостерегающе заявил отец. ― Ты в своем ли уме? Кем он станет? Таким же, как и ты? Мой единственный сын? Станет чудовищем? ― ярость сквозила в тоне отца.
― Ты знаешь, Алексей, что стать чудовищем, как ты изволил выразиться, не было моим выбором! Ты как никто знаешь, какую цену я заплатил! Не тебе меня судить! ― зло ответил голос. ― Петр пал жертвой мести. Ты знал, что этот день придет! И что же ты сделал? Как ты обезопасил своего единственного сына! Ты не мог не знать, что Отребьев так просто не успокоится! Я выкроил тебе несколько лет, но ты меня изгнал, после всего того, чем я пожертвовал ради тебя! Ты просто меня изгнал, вычеркнул! Отказал от дома! А я ведь тебя предупреждал! Я предупреждал о том, как все повернется в итоге! Дай мне спасти мальчишку, не будь таким безрассудным упрямцем!
― Спасение? Ты правда считаешь, Федор, что дашь МОЕМУ сыну спасение? Жалкое существование в качестве живого мертвеца! Пусть он умрет сейчас, мы его оплачем и погорюем, но он останется человеком! А не богопротивной тварью… ― заявил отец.
― А как же Стефания? И она его оплакать должна? Скольких детей она похоронила? И ты предлагаешь ей похоронить еще одного… последнего? Неужели эта добрая женщина мало страданий перенесла за свою жизнь? Она не переживет еще один гроб со своим ребенком! Алеша, неужели ты настолько равнодушен к жене и единственному сыну? Я клянусь, он будет другим! Я его обучу, и мы вместе остановим проклятое создание - Отребьева! Мы уничтожим истинное чудовище! Это ведь и есть долг нашего рода! Алексей! Ну же…
Где-то раздался громкий, полный отчаяния крик, затем стук отворяющейся двери, и другой испуганный, дрожащий голос вскричал:
― Князь Ребнин, Алексей Илларионович, ваша супруга! Там... ужас что…
― Ну что там опять с моей дражайшей супругой, ― раздраженно отозвался отец, ― неужели сами не можете дать ей нюхательной соли или что там положено давать при обмороках!
― Алексей Илларионович, там другое, там… идите скорее же… ― сбивчиво пробормотал пришедший.
― Иди, Алеша, ― звонко отозвался чужой голос.
― Только не вздумай, слышишь, не вздумай его обратить! Я прокляну и его и тебя, если ты посмеешь сделать из него подобного себе… ― свирепо предупредил собеседника отец, и снова хлопнула дверь.
― Петя, мальчик мой, я знаю, ты меня слышишь… я твой дядя ― Федор Илларионович. С тобой случилось большое несчастье, на тебя напали, и ты очень серьезно ранен, настолько серьезно, что, скорее всего, не выживешь, но для тебя есть спасение. Мы можем завершить обращение, и ты будешь жить. Кивни, если хочешь жить, и я дам тебе жизнь, ― обратился голос к Петру, и Петр, едва владея собственным телом, кажется, кивнул. В рот снова полилась теплая солоноватая жидкость, а потом опять навалилась тьма.
Такой жажды Петр не испытывал никогда. В голове словно тысячи звонарей отбивали вечерню, а во всем теле ощущалась болезненная ломота, как при сильнейшей лихорадке. Петр с трудом сел и осмотрелся. Помещение он не узнал, а что произошло, не помнил. Однако все мысли вытеснила нестерпимая жажда. Волшебным образом она подняла его на ноги и погнала в направлении двери. Свет слепяще ударил в глаза, и тут же появился запах, хотя, нет, аромат ― невыносимо притягательный и желанный. Петр, словно в наваждении поплелся по его следу, с трудом преодолевая лабиринт комнат. Аромат усилил жажду, и теперь Петр почти что бежал по его сладкому следу. Где-то вдалеке, словно в тумане, он слышал голоса и крики, где-то там происходило нечто ужасное. Вскоре в одной из комнат обнаружилась девушка. Она утирала глаза маленьким кружевным платочком с вышитой розовым буквой «Э», плечи ее слегка подрагивали, слышались легкие всхлипы. Запах, манивший Петра все это время, переполнял помещение. Девушка повернула голову в сторону вошедшего и, внезапно вскрикнув, бросилась к нему, обнимая за шею и прижимаясь теплым телом:
― Петя, Петенька, родной мой, ― покрывая лицо Петра горячими, солеными поцелуями, шептала она, вздрагивая. ― Господь Всемогущий, хвала Богу, ты жив… мне сказали, что ты… ты… умер, твой отец, сказал, что на вас с матушкой напали и вы оба скончались на месте… но ты нет… хвала Богу! Ты цел, любимый мой, душа моя, жизнь моя, ― шептала девушка.
У Петра в голове все смешалось: он совсем не знал этой девушки, не понимал ее, не слушал, о чем она там лепечет, но ее запах сводил его сума. Кровь набатом стучала в ушах, ломило зубы, а жажда стала уже совершенно нестерпимой. Повинуясь одному лишь инстинкту, Петр повернул голову девушки, а затем впился в ее шею невесть откуда появившимися длинными клыками. Спустя миг в его горло полилась живительная влага, утолявшая демоническую жажду и возвращавшая его к полноценной жизни. Он чувствовал, как стучит сердце девушки, как оно грохочет по ребрам у нее под платьем, слышал, как она слабо постанывает, и чувствовал, как из нее выходит дух. Петр отстранился, одним рывком вырвал все еще бьющееся сердце и впился в него клыками.
― Петр, ― услышал он громкий окрик и вдруг будто очнулся. Медленно, он повернул голову на свое… имя. В дверях, скрестив руки на груди, стоял его дядя, которого Петр едва узнавал. ― Я должен тебе кое-что объяснить, ― проговорил дядя, шагая в комнату и притворяя за собой плотно дверь, ― но прежде тебе придется меня когда-нибудь простить за то, что ты сейчас совершил, ― дядя посмотрел на руки Петра, и наконец Петр опустил взгляд. На его руках с разорванной грудью, все еще теплая, застыла Элен Хворостова. Он только что вырвал сердце своей невесте…
История первая ― чешуйчато-крылатая
Ежели вас вдруг сожрали,
у вас все равно остается целых два выхода!
Народная мудрость № 999
Величавые деревья сердито поскрипывают кривыми, но крепкими ветвями. У могучих подножий старых сосен по сочно-зеленому ковру из мха и трав непроницаемой пеленой стелется молочно-белый туман. Вязкая, будто перебродившее дрожжевое тесто, тишина полностью накрывает лес: не пролетит тут птица, шумно хлопая крылами, не пробежит зверь, живо похрустывая опавшей иглицей. И даже комаров да мошек, надоедливых завсегдатаев любой уважающей себя чащи, и тех нет в помине.
Но сейчас лес недоволен. Сонное царство древних сосен пронизывает отчаянный детский вопль. Этот крик, переполненный грузным ужасом, разливается по округе ядовитым отголоском. Среди буйства девственной зелени, прямо на влажной земле, зябко ютится ребенок. Мальчик. Это он надсаживает горло, обхватив тонкими ручонками остро выпирающие коленки и медленно покачиваясь из стороны в сторону. По его изможденному, осунувшемуся бледному личику непрерывным потоком льются слезы, оседая горькой лужицей в складках перепачканной курточки. Мальчонка окоченел и совсем охрип. Его тело подергивается, громко стучат зубы. Глаза его покраснели и опухли, а губы потрескались и побелели. Мальчик надрывно хватает ртом воздух, будто несчастная рыбка, выброшенная на берег.
Но ребенок тут не один. На толстой ветви сосны вальяжно расположился огромный черный ворон. Он, брезгливо щуря ярко-красные глазки, пристально следит за мальчонкой. Слегка наклонив свою большую голову и хищно раззявив твердый клюв, птица изредка лениво шипит. Наконец, ворон, влажно каркнув, тяжело снимается с ветки. Сделав круг над головою мальчика, хватает его когтистой лапой за капюшон и с силой тащит вверх. Ребенок, испуганно дернувшись, в панике вскакивает и бросается прочь. Он бежит по лесу, не разбирая дороги, то и дело спотыкаясь о крупные корни и натыкаясь на колючие ветви, на его щеках остаются крошечные бусинки свежей крови. Мальчик пытается оторваться от жуткой птицы, но ворон не отстает. Наконец, совершенно обессилев, ребенок падает ничком в мох, вытягиваясь во весь рост. Неподвижно лежа на земле, он тихонько поскуливает, как вдруг над ним раздается натужное:
― Иди. За. Мной…
Мальчонку пробивает крупная дрожь, и он, не выдержав собственного страха, мочится в штаны, но тем не менее медленно встает и покорно бредет за удаляющейся птицей. Еле-еле передвигая ногами, ребенок, протяжно хнычет и полушепотом с отчаянной надеждой зовет свою мать. Однако отвечает ему лишь тишина проклятого леса. Бедная мать этого ребенка покинула свое несчастное дитя навсегда. Она больше не принадлежит яркому миру живых. Она больше не слышит и никогда уже не услышит своего сына. Она, как и все другие до нее, теперь принадлежит этому суровому и сильному месту. Ее тело, ее дух, ее сущность отныне соединены воедино с лесом.
Вокруг лишь шумит ветер, задорно резвясь в раскидистых ветвях вековых сосен.
***
― День добрый, ― уверенно войдя в маленькую темную приемную, обратился Петр к дородной прыщавой девице лет двадцати, сидящей за большим письменным столом, сплошь заставленным горшками с цветочными останками. ― Прошу прощения за бесцеремонное вторжение, я к Ивасюку Владлену Ивановичу, ― с улыбкой добавил он.
Девица, недовольно хмурясь, оторвалась от монитора старенького компьютера и медленно подняла голову. Глаза девушки загорелись, а большой рот разъехался в глуповатой, жеманной улыбочке, оголившей крупные желтоватые зубы.
Молоденькие, а порою и не очень молоденькие особы частенько млели в присутствии Петра. Его наружность, обильно сдобренная безупречно деликатным обращением, невольно притягивала внимание. Высокий, в меру крепкий и широкоплечий, он обладал чертами миловидной женщины ― припухлыми губами и высоким, ровным лбом. Однако же при этом в лице его читалась и мужественная сила, отчетливо проявившаяся в упрямой ложбинке подбородка и легкой искривленности носа. Рассеянная полуулыбка, светло-русые, цвета выбеленного льна, вьющиеся волосы и изысканные, плавные движения сочетались с тихим с глубокой хрипотцой голосом. Все это не могло оставить равнодушной практически ни одну даму. Петр с легкостью мог бы сойти за ветреного сердцееда, если б не тяжёлый взгляд исподлобья темных, почти черных, сливовых глаз. От этого жесткого взгляда лицо Петра делалось угрюмым и слегка надменным. Однако стоило ему лишь немного приподнять уголки рта, как женские души таяли, словно кусочки рафинада в чашке чая, испытывая при этом острую потребность немедленно вникнуть в суть его нужд.
― Мне очень хотелось бы, ― мягко начал Петр, ― прямо сейчас попасть на прием к старшему капитану Ивасюку Владлену Ивановичу, ― рассеянно улыбаясь девице, высказал он свою просьбу.
Девица же в ответ не шелохнулась. На ее застывшем лице отражался полнейший восторг и от самого Петра, и от его присутствия рядом с нею. И, пожалуй, все сказанное пролетело мимо ее оттопыренных ушек.
― Прошу прощения, так я могу пройти к капитану? ― наклоняясь к девице чуть ближе, вкрадчиво повторил Петр.
― Ой, ― вздрогнула девица, ― ой, нет, вот именно сейчас никак не можете. У него как раз пятиминутка, но это ненадолго. Они скоро закончат. Они там уже давно заседают и точно-точно скоро закончат. Капитан наш страх как любит головомойки устраивать. Но знаете, я думаю, минут через десять он их отпустит и, скорее всего, сможет вас принять, ― затараторила пулемётной очередью девушка. ― А вы кто? И по какому вопросу на прием? То есть, ― тут девушка смутилась от собственной дотошности, ― мне нужно для книги учета посетителей. У нас так заведено: если я не запишу, меня потом опять заругают, ― скороговоркой выдала она, и потянулась к толстой тетради в клетку, разлинованной на столбцы. ― Вы если с жалобой, то это вам через сайт надо. Он лично жалоб не принимает, хотя, знаете… Вы же ведь подождете? ― с надеждой спросила девушка, кивая на ряд стульев по обе стороны от белой двери в кабинет, и добавила: — Вот тут.
― Чудненько! ― широко улыбнулся Петр, взглянув на стулья. ― Запишите же меня поскорее, чтобы ни у кого и мысли не закралось вас отругать, да еще и за подобную пустячность, ― снова улыбнулся Петр. ― Пишите, ― шутливо скомандовал он, ― Ребнин Петр Алексеевич, и нет, я не с жалобой, а по служебному делу, и, безусловно, с удовольствием подожду. Вот там, ― заверил девушку Петр и шагнул к стульям.
Девица же, наскоро сделав запись в книге учета и затем подперев пухлую щеку не менее пухлой ладонью и очень глупо улыбаясь, мечтательно уставилась на Петра, откровенно поедая его глазами.
― Сегодня чудеснейший день, не правда ли? ― учтиво обратился Петр к девице, чтобы немного отвлечь ее от созерцания собственной персоны.
― А…? Да… погода… ― рассеянно согласилась девушка.
Тут дверь кабинета распахнулась настежь, с грохотом ударившись о ближайший стул. В приемную выскочил всклоченный маленький человек в форме, на ходу промокая пот на плешивой голове. За ним, смешно вскидывая колени, торопливо следовал очень высокий и очень худой товарищ, тоже в мундире. И если на первом китель трещал по швам, то на втором болтался, словно половая тряпка на тонкой швабре. Процессию завершал коренастый богатырек. Его пшеничные усы с благородной проседью топорщились в разные стороны, прикрывая половину разрумяненного лица, а глаза метали злобные искорки.
― Настасья, эт-самое, ― громыхнул богатырек и тут, заприметив Петра, уже поднимавшегося со стула, гаркнул: ― А это кто еще за такой? Ему, эт-самое, было назначено? ― хмуря брови, грозно спросил он. Прежде чем Настасья успела что-то ответить, Петр шагнул к богатырю и протянул руку.
― Я ― Ребнин Петр Алексеевич, корреспондент газеты «Сенсация». Московское издание. Я прибыл по заданию редакции для сбора информации о недавно пропавших без вести туристах в здешних лесах. ― Петр пожал руку богатырьку, не дожидаясь, пока тот сделает это первым. ― Буду крайне признателен, если вы, как представитель органов власти и правопорядка, прокомментируете ситуацию, дабы при освящении этого трагического случая не допустить никаких искажений и неточностей.
― Я… да… эт-самое… конечно, прокомментирую, чтоб, эт-самое, без неточностей, ― отозвался капитан, явно струхнув при упоминании газеты и освещения в ней подотчетного ему дела. ― Пройдемте, эт-самое. Настасья, ― обернувшись в дверях, гаркнул он девице, ― эт-самое, сделай мне кофею, да, чтоб как я люблю, поняла! А, и это, ― тут капитан осторожно глянул на Петра, ― гостю чего-нибудь, там, чай, что ли. Да ты что замерла-то, как статуя Христова? Шевелись давай, эт-самое, ― скомандовал он. Однако девица, все еще таращившаяся на Петра, не спешила исполнять приказ начальственного лица. Богатырек недовольно покачал головой, пропуская Петра в кабинет, и опять гаркнул на секретаршу:
― Настасья, чтоб тебя черт съел, не сиди ты колом! ― и с грохотом захлопнул дверь.
Кабинет капитана представился уныло-стандартным образцом казенного интерьера: письменный стол ― одна штука, стулья вдоль стены ― шесть штук, а посередине небольшой журнальный столик с маленькой бронзовой фигуркой Александра Сергеевича Пушкина. Петр взял себе стул и устроился напротив капитана.
― Капитан Ивасюк, скажите, пожалуйста, ― начал он, доставая потрепанный блокнот, ― когда и от кого поступило заявление о пропаже туристов?
Старший капитан Ивасюк сдержанно крякнул в могучий кулак. Он был типичным экземпляром представителя правоохранительных органов: немного туповат, очень много грубоват и в полном расцвете лет. Эдакий угодник примитивного порядка и крепкого словца, не любивший расспросов и тех, кто лез в его дела.
― Так… эт-самое… не поступало-то, заявления никакого, ― неохотно отозвался Ивасюк. ― Они как учесали, туристы-то, так потом три дня спустя мальчонка ихний и объявился. В одиночку, возле села Вершки. Его, эт-самое, местные заприметили. Он весь холодный-голодный был, а потом ко мне в отдел, эт-самое, ихний участковый, Семеныч, и позвонил. Говорит, мол, так и так, дите, мол, нашли, из туристов, что три дня назад ушли в лес. Малой один, и лепечет не пойми что, дескать, все туристы того, эт-самое, сгинули, а он вот один и остался.
— Какого числа обнаружился мальчик? ― делая пометку в блокноте, спросил Петр. ― Какие розыскные мероприятия предприняли?
― Так, эт-самое, розыскные мероприятия… оно знаете, как, тут же у нас и людей мало, и с техникой не так чтобы очень, ― совсем потерялся Ивасюк. ― Вы только, эт-самое, будьте добреньки, не пишите про это в своей газете. Нам, эт-самое, лишний шум ни к чему. Люди мы простые, работаем, как работается, на ордена не претендуем, ― забеспокоился Ивасюк. Петр пристально посмотрел на капитана и кивнул. Ивасюк тихонько выдохнул, — значит, эт-самое, ― он принялся стремительно листать ежедневник, ― а, вот, аккурат на двадцать пятое число того месяца мальчишка и объявился. А розыскные мероприятия, ― он искоса глянул на Петра и перелистнул еще две страницы, — вот, розыскные мероприятия мы начали через двое суток. Мальчонка этот, он же, эт-самое, объявился весь грязнущий, ободранный, трясется да все бормочет какую-то чепуху. Одно только и понятно, что туристы-то тю-тю, пропали, а что, как, где? Ничего не понятно. Мы с Семенычем вообще сперва решили, что малец отбился от группы да просто потерялся, но, когда два дня прошли и от них ни слуху ни духу, тут уж мы и поняли, что дело запахло керосином, и поперлись… то есть приступили к розыскным мероприятиям, ― доложил Ивасюк.
Петр снова коротко кивнул и сделал очередную пометку в блокноте. Лицо его было совершенно спокойно и по привычке не выражало никакой мысли, однако же в голове совершенно не к месту заиграла строчка из одного гаденького стишка: «Моя милиция меня бережет, сначала сажает, а потом стережет…» Но Петр быстро себя одернул, будучи верным убеждению ― не судите да не судимы будете.
К тому же душку Ивасюка и правда не за что было виноватить. В таком уютном захолустье, как Вильское поселение городского типа, где каждый друг про друга знает все, вплоть до распоследней блохи на соседской псине, ждать грандиозных трудовых подвигов ― все равно что ждать второго пришествия Христа: дело благородное, но бесполезное.
― Так эт-самое, слушайте, я тут вам сейчас накомментирую, ― снова заволновался Ивасюк, ― а вы потом там как настрочите, чего доброго, так у меня погоны-то, как воробьи, и полетят, ― наваливаясь на столешницу и пыхтя в усы, резко заявил капитан. ― Я тут, знаете ли, эт-самое, лицо-то должностное. Мне, знаете ли, эт-самое, не нужны всякие там непонятного содержания публикации, ― вконец разнервничался страж порядка.
― Смею вас искренне заверить, уважаемый старший капитан Ивасюк, ничего лишнего, а уж тем более порочащего ваше честное и доброе имя как добропорядочного представителя власти написано не будет. Более того, я предварительно вам вышлю статью для ознакомления и только после вашего одобрения материал отправится в верстку, ― доверительно проговорил Петр и чуть не добавил фундаментальное ― «вот те крест». ― Какого рода шаги вы предприняли для обнаружения пропавших? Иными словами, где вы осуществляли поиски? В какой части местности: маршруты, сектора? Карта поисков? Из кого состоял розыскной отряд?
― Так, эт-самое, ― опять замялся Ивасюк, ― так не было никаких маршрутов и секторов, ― сказал он и притих, нервно потирая руки. ― Так и некому в этот, как его, розыскной отряд входить. Из наших-то ― поищи дураков! Никто по собственной воле в Пугай-Лес не полезет, ― смущаясь, отозвался он.
― Поясните, пожалуйста, ― цепко потребовал Петр.
― Так, эт-самое, все знают, что соваться в Пугай-Лес ― себе дороже выйдет, там, говорят, духи водятся, нечистые всякие, там сгинуть, что два пальца… эт-самое, к-х-м… проще простого, короче говоря, ― нехотя отозвался капитан, отводя взгляд. Очаровательный в своем смущении, Ивасюк, очевидно, сильно опасался, что гость поднимет его на смех. Ведь где это видано, где это слыхано, чтоб в двадцать первом веке люди верили в какие-то замшелые байки! Но Петру было доподлинно известно, что названия частенько получаются исходя из определенных свойств тех мест, которым их присваивают. Людская молва далеко идет, и, как известно, слухами земля полнится. Пугай-Лес совершенно точно такое неблагозвучное прозвище получил неспроста. Однако мудро решив не вгонять старшего капитана Ивасюка в еще большее волнение, развивать эзотерическую тему Петр не стал, а просто сделал запись в блокноте: ― «Пугай-Лес ―?»
― Я бы хотел взглянуть на протокол опроса мальчика, ― переключил внимание Ивасюка Петр.
― Да, эт-самое, был где-то… тут… Слушайте, эт-самое, у нас ведь свои порядки, знаете ли, нам, эт-самое, далеко до столичных примочек, у нас ведь тут все по-простому, чин-чинарем, как говорится и... ― Ивасюк глубоко вздохнул.
Тут отворилась дверь, и ритмично покачивая бедрами, вошла Настасья, крепко держа обеими руками пластиковый поднос. Послав Петру слащавую улыбочку, она проплыла к столу и принялась выставлять чашки, сахарницу со сколотой ручкой и два блюдечка с лимоном и печеньем «Курабье». По кабинету мгновенно поплыл аромат кофе, с легким флером особой коньячной приправки.
― Благодарю, ― едва взглянув на девицу, отозвался Петр, когда она поставила перед ним чашку с полупрозрачной жидкостью, имитирующей чайный напиток. Прижав к груди поднос, Настасья, так же неторопливо покачиваясь, удалилась. А напоследок, извернувшись, игриво подмигнула гостю, да так сильно зажмурила глаз, что под ним остался след от туши.
― Так как насчет протокола опроса мальчика? ― повторил Петр вопрос, стоило лишь двери закрыться за девицей. Капитан сделал внушительный глоток кофе. Поморщившись, поставил чашку и посмотрел в зарешеченное мутное окно, а потом потянулся к телефону. Набрав цифры внутреннего номера, Ивасюк зычно гаркнул в трубку:
― Копейка, эт-самое, прихвати файл по туристам и дуй ко мне. Да, тех самых, что пропали двадцать пятого. Да! И пошевеливайся, черт бы тебя съел, мне срочно! ― Опустив трубку на рычаг, капитан присосался к чашке, наверняка желая таким способом избежать новых вопросов. В кабинете повисло молчание. Тишину нарушало лишь чмоканье губ капитана, когда он отпивал своего «кофею». Наконец в дверь легонечко постучали и, не дожидаясь разрешения, отворили. В проеме показалась короткостриженая голова с веснушчатым плоским лицом.
― Разрешите, товарищ старший капитан? ― звонко спросила голова, плавая в щели между дверью и косяком.
― Давай, давай, ― отозвался капитан, отставляя чашку и протягивая руку к папке, которую держал в руках очень молодой человек, которому на вид можно было дать не больше четырнадцати лет. Над губой у него редким ершиком торчали светлые усики, на голове ― аккуратненький проборчик, а форму ему утром наверняка утюжила мама. Юноша застыл, вытянувшись по стойке «смирно», но с любопытством поглядывая на Петра. Капитан же, забыв о парне, принялся вдумчиво листать тонкую красную папочку. Захлопнув ее, он грозно посмотрел на юношу и нахмурился так, что брови на переносице сошлись в единую мохнатую линию, напоминающую жирную гусеницу.
― Тут, эт-самое, толком-то и нет ничего, ― опять вздыхая, заговорил капитан, обращаясь к Петру. ― У нас тут, эт-самое, все время кто-то пропадает. В основном, конечно, эт-самое, бабы-то и пропадают. Оно и понятно, что с них взять-то, мозгов ведь как у хлебушка! Идут в лес, а назад уже не выходят, будто медом им там намазано. А вот чтоб так много за раз, конечно, впервые, ― тут капитан нехотя протянул папку Петру. Аккуратно раскрыв ее, Петр погрузился в изучение содержательных сведений, добытых в поте лица местными Шерлоками. В ней не было не то, что ничего полезного, а вообще ничего. Протокол допроса мальчика состоял из нескольких не больно развернутых предложений с кучей грамматических ошибок. Еще имелась карта местности, но такая темная, что разобрать на ней что-либо не представлялось возможным. Также имелась опись вещей ребенка. Петр пробежался глазами по листу:
― Со слов мальчика, обратно в цивилизацию его вернул… говорящий ворон? ― уточнил он. Ивасюк смущенно хрюкнул.
― Мальчонка-то этот, эт-самое, видать, умишкой-то в лесу, пока блукал, того… ― капитан постучал пальцем по виску, ― видимо, повредился слегка. Все твердил, как заезженная пластинка, что всех туристов чудовище крылатое унесло, а из леса его ворон говорящий вывел. О как! Оно, конечно, дите натерпелось, эт-самое, трое суток блуждал без воды и еды, даже обмочился... Да чего уж там, ― тут Ивасюк с искренней досадой махнул рукой, ― пиши пропало, все одно туристы-то не найдутся уже.
Петр сделал пометку в блокноте ― «ворон-говорун» ― и задумчиво потер подбородок. В отличие от скептически настроенного капитана, Петр не посчитал заявление пусть и не очень надежного свидетеля о говорящей птице чушью. Напротив, для него это была самая настоящая зацепка. Петр знал из собственного опыта, что говорящие птицы просто так не появляются.
Без особого интереса просмотрев оставшиеся несколько страниц с совершенно бесполезными данными, он вернул папку Ивасюку.
― Оно, конечно, трагедия, да вот только и нам тут не сладко пришлось. Наш глава придумал для привлечения капиталов в край туристический маршрут открыть по нашим лесам да весям. Даже клуб им отдал под гостиницу, а оно вон как вышло, ― очередным глубоким вздохом сопроводил свой комментарий Ивасюк, жалея не то «капиталы», не то туристов, а может, то и другое разом.
― Вы упомянули, что у вас тут частенько люди пропадают, то есть подобная ситуация ― не единичный эпизод? ― очевидно, ставя рекорд в жизни Ивасюка по раздражающим вопросам, спросил Петр.
― Так, эт-самое, я ж говорил, чтоб вот так за раз столько сгинуло, такое ― оно впервые. Все бабы из местных, да детвора, это да, это бывает. Пугай-Лес, он, эт-самое, серьезное место, туда просто так, потехи ради, соваться не следует. Да чего уж там, каждый год кого-то досчитаться не можем… ― нервно барабаня пальцами по столу, отозвался Ивасюк, видимо, мысленно желая, чтоб Петра с его расспросами черт съел.
― Могу ли я взглянуть на эти дела? ― будто издеваясь над несчастным капитаном, попросил Петр.
― Так, эт-самое, это вам в архив надо, ― с облегчением выдал Ивасюк, обрадованный скорому завершению экзекуции от настырного писаки. ― У нас сейчас всех делов-то, вон, у Никитичны кур уперли, да на стене главной гостиницы нарисовали… этот… как его, ― капитан взглянул на юнца, так и стоящего навытяжку. Тот, поняв капитана с полуслова, звонко отрапортовал:
― Детородный мужской орган, товарищ старший капитан!
― Да, эт-самое, его. А изучить вопрос по старым делам можно в архиве, в нашей библиотеке. Все папки со старыми делами мы туда сбагрили, то есть, эт-самое ― передали, ввиду стихийного бедствия, потопа, а они там так и остались на хранении, ― пожал плечами Ивасюк.
***
Петр элегантно скользил между доисторических столов крошечного читального зала единственной библиотеки Вильского поселения городского типа, куда прямым текстом был послан старшим капитаном Ивасюком. Свой путь он целенаправленно держал к ветхой стеклянной конторке, за которой обитала очень хмурая седовласая дама с пышной прической, бывшей в моде году эдак в семидесятом.
― День добрый, ― рассеянно улыбаясь, обозначил даме свое присутствие Петр.
Дама подняла маленькие водянисто-серые глазки поверх массивных очков на тонкой золотой цепи. Непроницаемое ее лицо, походившее на обломок камня, не содержало в себе и крупинки приветливости. Взгляд дамы был тяжелым, а тонкие губы кривило от привычного недовольства. Краем глаза Петр глянул за стекло конторки. На столе перед дамой, выпячивая странички, распластался яркий журнальчик. Петр скользнул по заголовку статьи: «Как выйти замуж, когда тебе уже даже не сорок?» Петр еще раз взглянул на даму, на выражение ее лица, и в голове у него немедленно промелькнула рекомендация, о том что для начала было бы неплохо почаще декорировать собственное лицо добрыми чувствами.
Суровый вид дамы к конструктивному диалогу совершенно не располагал. Передвинуть Гималаи было бы проще, чем добиться приятного обращения от это гранитной женщины.
― Добрый день, ― более сдержанно повторил Петр, ― я ― корреспондент из газеты «Сенсация» и прибыл в ваш чудесный… ― брови дамы, две пушистые гусеницы, грозно устремились к переносице, ― в ваше поселение городского типа, ― тут же поправился Петр, ― для освещения недавнего трагического случая с группой туристов. Доблестные стражи правопорядка вашего поселения для уточнения некоторых данных, которыми они, увы, не располагают в достаточной мере, настоятельно рекомендовали мне обратиться в ваше заведение для составления более яркого представления о происшедшей трагедии, ― нарочито официальном тоном изложил цель своего визита Петр и выжидающе взглянул на гранитную даму, полагая, что подобная манера общения вызовет отклик в ее архивной душе. Та интереса не изъявила никакого, и Петр продолжил вещать в пустоту: ― Меня волнуют розыскные дела о многократных исчезновениях людей в вашем крае. Капитан Ивасюк дал твердое заверение, что все необходимое я могу отыскать в архиве и в полной мере насладиться исследованием в приятной атмосфере, ― не моргнув и глазом, льстиво закончил Петр.
― Для начала, молодой человек, ― не утрудившись даже кивнуть в знак приветствия, пробасила гранитная дама, ― разрешите-ка уточнить вашу личность. У нас тут, знаете ли, серьезное заведение, а не какая-то благотворительная читальня, где можно заниматься всякими глупостями, ― категорично заявила она, с шумом захлопывая несчастный журнальчик с советами по устроению семейного счастья.
― Вы бесконечно правы, ― смиренно отозвался Петр, ― я не могу допустить и мысли о том, что в таком солидном заведении кто-то может позволить себе заниматься всякими глупостями, коим здесь, безусловно, совершенно не подобает быть, ― добавил он и спешно извлек из внутреннего кармана пиджака бордовую книжицу с золотыми буквами. ― Прошу вас убедиться в том, что намеренья мои прозрачны и чисты, ― и вложил удостоверение в пухлые пальцы дамы с ядовито-розовыми ногтями, вежливо растянув губы в улыбке.
― Знаем мы вашего брата, ― пробасила дама, ― оглянуться не успеешь, а вы уж настрочили да насочиняли брехни с три короба! Нам тут, знаете ли, ни к чему такие волнения, ― поднимая очки повыше, гранитная дама впилась глазами в предъявленный документ.
Удостоверение Петра было безусловно подлинным, правда, выписано еще лет тридцать назад. Давным-давно стоило его заменить на современную пресс-карту, но все никак не доходили до этого руки. Подобная безалаберность уже подкладывала Петру пусть и не свинью, но поросенка так точно, и не единожды. Те славные времена, когда всего-то и требовалось, что в полшепота назвать фамилию Ребнининых, чтобы любые преграды и засовы расступились, сгинули безвозвратно, оставшись в очень далеком прошлом. Теперь оставалось надеяться лишь на то, что прогресс не успел еще добраться до этого махрового угла, гранитной даме ничего не известно о нововведениях и инновациях и та не потребует от Петра пресс-карту вместо бумажного удостоверения.
Дама же со всей ответственностью подошла к вопросу безопасности. Эта хладнокровная особа прямо-таки неистовствовала в стремлении изобличить в Петре проходимца. Она крутила удостоверение и так, и сяк, пыталась рассмотреть его на просвет, изучала через увеличительное стекло, а в какой-то момент Петру вообще почудилось, что еще немного, и она возьмет, да и попробует книжицу на зуб, словно пират, проверяющий золотую монету на подлинность. К счастью, в первую очередь для многострадального удостоверения, обошлось без дополнительных процедур неясного назначения.
― Что ж такое-то… ― наконец-то оставив попытки разобрать на атомы несчастный документ, задумчиво пробормотала гранитная дама, ― кажется… кажется… все как положено, ― заключила она, утратив всякую надежду отыскать хотя бы крохотную причинку спровадить неожиданного посетителя. ― За какой год-то нужна подшивка? ― недовольно спросила она.
― Полагаю… ― Петр задумался, постукивая указательным пальцем по подбородку. Капитан не сказал ни слова о том, как давно пропадают люди, а значит… ― Капитан Ивасюк отметил, что в вашем крае ежегодно пропадают люди. Мне нужно установить, когда именно начались исчезновения и есть ли связь с печально известным Пугай-Лесом, поэтому, будьте так любезны, все имеющиеся у вас материалы по данному вопросу, ― учтиво добавил он, снова рассеянно улыбаясь.
Не проронив больше ни слова, гранитная дама резко поднялась, грубо отодвинула стул, прочертив по старому паркету ножками, затем, развернувшись, скрылась в недрах архива. Спустя десять минут она вернулась, натужно пыхтя и с трудом удерживая в руках увесистую подшивку старых, желтушных папок.
― Насколько я понимаю, ― сердито пробасила дама, с грохотом кладя подшивки на столешницу, ― ваше так называемое исследование касается совсем недавнего происшествия. Естественно, я не в курсе, что там случилось, сплетнями не интересуюсь, однако же предполагаю, что история совершенно банальная, ― заполняя формуляр, неприятно гундосила дама. ― Конечно же, в наших краях, бывает, и пропадают разные личности, но в этом нет абсолютно ничего удивительного. Сидели бы по домам ― были бы целы, ― подытожила она, выдавая папки.
― Вы не поверите, ― отозвался Петр, ― но то же самое, буквально слово в слово, мне сказали в отделении полиции. Я-то приехал разузнать об одном случае, а их оказалось более десятка, а это уже серия. Вот я и подумал: было бы замечательно рассказать предысторию событий. А еще чудеснее будет, если «совершенно банальной» истории предать некоторый флер мистицизма… к примеру, ― Петр снова задумчиво постучал пальцем по подбородку. ― Как вам такой заголовок: «Древнее чудовище Вильских лесов третирует округу!» Или, может: «Загадочное исчезновение группы туристов: что это ― древнее проклятие или козни местного населения?» ― заявил Петр, спокойно наблюдая, как гранитная дама отчего-то вдруг меняется в лице.
― Да вы что…! ― вдруг басисто взревела она, ― что вы себе…! Вы, никак молодой человек… белены вы что ли объелись?! ― гранитная дама чуть ли не задыхалась от возмущения. ― О чем вы мне тут говорите? Какие чудовища? Какие козни? Курам на смех такая статья! Только и сгодиться, что бы с нею до ветру прогуляться! Тоже мне новость, туристы ― дурачье безмозглое! Наверняка просто перепились, да и ввалились в болото, с пьяных-то глаз! Да у нас постоянно кто-нибудь нет-нет да и пропадает в лесу! Что ж теперь-то, все на чудовище списывать? Как же, как же, знаем мы это чудовище ― зеленый змий называется! ― верещала визгливо дама. ― А ведь все почему? А все потому, что нечего соваться куда ни попадя! Мало того, у нас везде и указателей, и предупреждений ― все имеется в наличии! Так нет же, куда там! Вы, городские выскочки, считает себя умнее других, и вот вам печальный результат! Глупая беспечность и пренебрежение элементарными правилами безопасного поведения! Каждый сверчок должен знать свой шесток и не переться со своими уставами в чужие монастыри! Думать надо головой, а не собственными жо… ― дама вовремя примолкла, проглотив грубое словечко на полпути.
― Как скажете, ― согласно кивнул Петр, ― однако же ведь имеется очевидец этого печального происшествия. Мальчик. Он-то как раз-таки и утверждает, что видел это самое чудовище собственными глазами! ― спокойно заметил «журналист».
― Святые угодники, и вы туда же, а ведь взрослый и вроде как образованный человек! Скажете тоже! ― упираясь руками в стол грохотала дама, обрызгивая слюной негодования стекло конторки. ― Да ведь это же всего-навсего несмышленый ребенок! Ну что он мог там увидеть! Как известно, у страха-то глаза велики, а в лесу, ночью да на болоте, любой куст вурдалаком покажется. К тому же, насколько мне известно, этот же самый, с позволения сказать, очевидец утверждает, что из чащи его вывел говорящий ворон! Говорящий ворон! ― подняв указательный палец вверх, воскликнула дама. ― Я вас умоляю, верить в подобные россказни в наш-то век ― настоящее невежество и отсталость, я бы даже сказала, что умственная, ― твердо заключила она.
― Занятненькая осведомленность, для тех, кто не жалует сплетен, - едва слышно пробормотал Петр, однако гранитная дама очевидно обладающая слухом летучей мыши, немедленно побагровела от злости.
― Материалы нельзя ни копировать, ни, естественно, выносить за пределы архива, ― процедила она сквозь зубы в спину удаляющемуся Петру.
Битый час кряду Петр перелистывал пожелтевшие, сухие страницы протоколов, знакомясь со всеми более или менее значимыми событиями Вильского края за последние семьдесят лет. Он искал хоть какие-нибудь упоминания об исчезновениях и обстоятельствах, связанных с ними. Но увы: дел, имеющих связь с его сегодняшним интересом, отыскалось ничтожно мало. Да и те по своему содержанию содержании были сухими, словно степное перекати-поле: «Такого-то числа, такого-то месяца две бабы и девица из села Вершки отправились по грибы в Пугай-Лес, да так и сгинули. Установить местонахождение баб никакой возможности не имеется. Предположительно, утопли в Черном болоте».
Собственно, ничего удивительного в этом не было. На дворе, тогда как-никак стоял махровый коммунизм, и сообщениям о таинственных исчезновениях советских граждан попросту не было места среди перевыполненных планов по надоям и подвигов ударников труда. Это ведь не какой-нибудь разлагающийся свободолюбивый Запад, с невероятной легкостью плодящий разных страшилок. В суровую пору Союза Социалистических республик за распространение всякого рода небылиц легко можно было получить билет в один конец в такие отдаленные места, где соседями будут полярные совы и такие же полярные лисы.
― Мы узнаем твои тайны, детка, так работает контрразведка…, ― мурлыкая себе под нос, Петр, наверное, в сотый раз перелистывал дела давно минувших дней и старательно выписывал даты и места пропажи людей. В этот момент мимо величаво проплыла гранитная дама. Поравнявшись с Петром, она смерила его кислым взглядом:
― И долго вы еще планируете… изучать? У меня, между прочим, скоро перерыв, а оставлять вас тут одного с документами не положено по инструкции, ― заявила она.
― Приношу свои извинения, ― задумчиво отозвался Петр, ― я никак не ожидал, что мое исследование займет так много времени, но, думаю, еще часа мне вполне будет достаточно, ― заверил он.
― Часа? ― негодующе вскрикнула дама. Очевидно, ей не терпелось вернуться к журнальчику с его невероятно полезными советами и попутно вознаградить себя чашечкой отборнейшего мерзкого чая. ― Какая наглость! Столько времени отнимать у такого занятого человека! ― зашипела она, словно потревоженная гадюка.
Петр лишь качнул головой, рассеянно глядя вперед. Его меньше всего заботило, сколько времени он отнимает у некоего «занятого человека». Он буквально по крупице выуживал крохи сведений. И те все равно не давали четкого представления о том, что творится в этой живописной местности.
На данный момент Петром было точно установлено, что подобные таинственные исчезновения случались раз в году, в период с девятнадцатого по двадцать шестое июля. Все пропавшие ― из местных и так или иначе связаны с лесным массивом со зловещим названием Пугай-Лес, в центре которого расположено большое старое болото. Согласно версиям местных Шерлоков, все пропавшие ― утопли, не оставив после себя даже останков для достойного погребения. Возможно, конечно, это могло бы и сойти за трагическую случайность, обусловленную скверным сочетанием людской беспечности и опасной природной среды, если бы не одна крайне подозрительная закономерность. Количественно-качественный состав несчастных потеряшек. Это всегда были три женщины. Встречались сообщения и о других пропавших, но те рано или поздно обнаруживались, либо живыми, либо мертвыми, но все же находились. А вот женщины ― они словно испарялись. Никаких следов, никаких останков и никаких намеков на их местоположение.
― Прошу прощения, ― обратился Петр к даме, когда она в очередной раз, громко вздыхая, прошуршала мимо, ― будьте так любезны предоставить мне источники по истории вашего чудесного края. Это для красного словца в статье, ― быстро добавил Петр, глядя, как брови-гусеницы снова двинулись к переносице.
Спустя еще пять минут перед Петром средней толщины том, с прозаичным названием «Краеведенье Вильского района». Вот тут уж удача слегка улыбнулась Петру.
В рубрике «Экономика», состоящим из отчетных выдержек черным по белому значилось, что до тысячи девятьсот двадцать пятого года Вильский уезд Владимирской губернии процветал, да так процветал, будто бы на него изливался рог изобилия, испускающий на это богом позабытое местечко всевозможные блага в неограниченном масштабе. Дефицита не было ни в чем: ни в зерне, ни в пушнине, ни в поголовье скота. За один только тысяча девятьсот семнадцатый год было запасено зерна в три раза больше, чем по стране в целом! Вильский край здравствовал, более того, он знатно богател, и это при том, что, на минуточку, в это же самое время вокруг бушевала Гражданская война, словно изголодавшийся вурдалак, сосущая из погибающей страны все соки.
Однако в тысяча девятьсот двадцать шестом году поток манны небесной внезапно резко обрывается. Весь округ смертоносной волной накрывает поистине стремительный и беспощадный голодомор, изничтоживший чуть ли не под корень все население Вильского уезда. Пара десятков агонизирующих, еле живых дворов — вот, собственно, и все, что осталось от некогда райского, пышущего благополучием местечка. Невиданное, сверхъестественное изобилие во времена всеобщего кризиса, а затем ― молниеносный, беспричинный упадок, более напоминающий целенаправленное истребление, нежели роковое стечение обстоятельств. Все это имело легкий, но весьма отчетливый флер чертовщинки. Петр готов был биться об заклад, что тут не обошлось без вмешательства сил потусторонних. Вся цепь трагичных обстоятельств выглядела, как обрушившаяся кара небесная за грехи тяжкие.
«8 августа 1925 года, в соответствии с постановлением комитета КПСС Вильского района № 37 от 30 июля 1925 года, предан смерти через расстрел Муромский С. Ф., 1858 г.р., в прошлом граф. Согласно тому же постановлению, совместно с С.Ф. Муромским казнены и его сыновья в количестве семнадцати человек (фамилии прилагаются). Приговор исполнен в 6.00 утра». Наткнулся Петр на коротенькое сообщение, ранее им упущенное, ввиду интереса к происшествиям другого рода.
― Занятненько, ― откинувшись на жестком стуле и постукивая кончик простого карандаша по столешнице, пробормотал Петр. Он перечел текст заметки несколько раз и сделал в блокноте пометку: «Граф С.Ф. Муромский, 1925».
Безвременная кончина бывшего местного князька удивления никакого не вызывала: по тем временам ликвидация дворянства ― дело совершенно житейское. Однако же тот факт, что первое бедствие случилось в Вильском крае ровно в годовщину смерти графа, являлось подозрительным обстоятельством. Возможно, это простое совпадение, но в них Петр, увы, не склонен был верить.
Наконец, под облегченный вздох гранитной дамы он собрал все выданные ему материалы и отправился к конторке. Туда же бодренько засеменила и хмурая хранительница библиотеки.
― Имеется ли в столь уважаемом заведении более детальное повествование о графе Сергее Феликсовиче Муромском? ― поинтересовался Петр, предчувствуя, что испил всю чашу терпения дамы.
— Это вам в другое, не менее уважаемое место надо, ― резко ответила дама, ― если у вас все, то всего хорошего, ― припечатала она не терпящим возражений тоном.
[Р1]Поправила, поскольку они все же не простонародные, эти кумушки😊
[Р2]А это ведь тот же человек, которого они обсуждают в конце как ярого злодея? Там он Гришка Отрепьев. Извините, если не поняла Ваш замысел… Насколько я помню, в первом варианте он и не представлялся в этом месте. Если Вы решили изменить ему имя на несуществующее, я бы это только приветствовала, но это нужно тогда везде в конце проверить, чтобы Отрепьев не всплыл нигде. Ребнина я кое-где поправила, например, как и Горыныча.