– Мам, ну мы же приедем в субботу, баньку затопите?
Тамара Петровна даже не спрашивала. Она ставила перед фактом. И голос у неё был такой, будто она не просит, а распоряжается. Будто эта баня – её. Будто мы с Геннадием два года горбатились не для себя, а для всего семейства.
Я стояла у плиты и слышала этот разговор по громкой связи. Геннадий держал телефон на столе, резал хлеб и кивал, хотя мать его видеть не могла.
– Да, мам, конечно.
Я промолчала. Тогда ещё промолчала.
Мы строили эту баню два года. Начали в двадцать четвёртом. Геннадий сам клал фундамент, я таскала кирпичи. Потом наняли печника – шестьдесят тысяч только за кладку. Вагонка, утеплитель, полки из липы, водонагреватель, дымоход из нержавейки. Миллион двести тысяч рублей. Наших, заработанных. Ни копейки ни от кого не брали.
И вот баня достроена. Январь двадцать пятого. Мы с Геннадием первые попарились, сели на крыльце с чаем. Я смотрела на пар, который шёл от двери, и думала – вот оно. Своё. Настоящее.
А в феврале приехала Тамара Петровна. С подругой Зиной. Без предупреждения.
– Мы ненадолго, – сказала свекровь, стягивая сапоги в прихожей. – Покажи, где тут у вас что. И полотенца дай.
Я дала полотенца. Затопила печь. Три часа грела – у нас печь кирпичная, быстро не раскочегаришь. Зина с Тамарой Петровной парились часа полтора. Вышли довольные, красные.
– Хорошая банька, – сказала Зина. – Молодцы.
Тамара Петровна кивнула и добавила фразу, от которой у меня внутри что-то сжалось.
– Для семьи строили. Правильно. Мы же семья.
Я посмотрела на Геннадия. Он отвёл глаза.
В ту субботу они уехали, и я потратила сорок минут, чтобы вымыть парную. Мокрые листья от веника на полу, мыльные разводы на полках, забитый слив.
Я села на лавку и достала тетрадку. Обычную, в клетку. Записала: «15 февраля. Дрова – примерно 0,3 куба. Вода, электричество – около 800 рублей. Уборка – 40 минут».
Сама не знала, зачем записываю. Наверное, чувствовала, что это не последний раз.
И не ошиблась.
В марте приехал Валерий. Младший брат Геннадия. Сорок восемь лет, здоровый мужик, руки как лопаты. Приехал с женой Светкой и их двоюродным племянником Костей, которого я видела в жизни два раза.
– Братан, топи баню! – с порога, без «здравствуйте».
Геннадий посмотрел на меня. Я стояла с ведром – мыла полы в доме. Суббота, мой единственный выходной.
– Лен, может, затопим? – сказал он тихо.
Я затопила.
Три часа ждала, пока прогреется. Валерий за это время успел съесть полкастрюли борща, который я варила на неделю. Потом они пошли париться.
Через два часа я заглянула в предбанник. На полу – лужи. Шайка перевёрнута. А в парной я увидела, что средний полок треснул. Не сам по себе. На нём прыгали. Или сели втроём – сто двадцать, девяносто и восемьдесят кило. Триста килограммов на липовую доску.
Полок держался на двух опорах. Одна лопнула.
Я вышла к ним. Они сидели за столом, пили пиво.
– Валер, полок сломан, – сказала я.
Он поднял голову. Даже не повернулся нормально.
– Да он и был хлипкий. Надо было из дуба делать.
Я почувствовала, как ногти впились в ладони. Мы с Геннадием выбирали эту липу специально. Ездили на пилораму за семьдесят километров. Липа не обжигает кожу в парной, это знает любой, кто хоть раз строил баню.
– Починишь? – спросила я.
– Лен, ну ты чего. Я ж гость.
Гость. Который приехал без приглашения, съел мой борщ, сломал мой полок и не собирался ничего чинить.
Вечером я достала тетрадку. «22 марта. Дрова – 0,4 куба. Борщ – продукты на 1800 руб. Полок – сломан. Ремонт – ориентировочно 5000 (доска + работа). Уборка – 1 час 10 минут».
Я показала записи Геннадию.
– Лен, ну что ты считаешь, – сказал он. – Это же брат.
– Брат, который за два визита нанёс ущерба на двенадцать тысяч.
– Ну не преувеличивай.
– Я не преувеличиваю. Я записываю.
Он вздохнул и ушёл в другую комнату. Полок я чинила сама. Три вечера после работы. Купила доску, обтёсывала, шкурила, подгоняла по размеру.
А через неделю свекровь позвонила снова.
– Генночка, в субботу Валера с ребятами приедет, затопите баньку.
«С ребятами». Не с женой уже. С ребятами.
Валерий привёз троих друзей. Я узнала об этом, когда вернулась из магазина и увидела у забора чужую машину – белый фургон с наклейкой автосервиса.
В бане было не продохнуть. Кто-то принёс пиво прямо в парную – на полке стояли две открытые бутылки. Пахло хмелем, потом и чем-то кислым. Один из «ребят» – здоровый бритый мужик – курил на крыльце бани, стряхивая пепел прямо на ступеньки.
Я вошла в предбанник. На крючке висели чужие полотенца. Мокрые. Капали на мои деревянные полы, которые Геннадий покрывал лаком в три слоя.
В парной кто-то ковырял стену. Я не сразу поняла, что произошло. А потом увидела – кусок обшивки отодран. Просто так. Видимо, зацепились, дёрнули, и вагонка отошла вместе с гвоздями.
Я вышла на двор. Четверо мужиков – ни одного я не знала в лицо – сидели за нашим столом под навесом. На столе – пустые банки, огрызки, одноразовые тарелки. Валерий стоял у мангала и жарил шашлыки. Мясо было не наше – и то спасибо.
– Валер, – сказала я. – Кто эти люди?
– Да ребята с работы. Нормальные пацаны.
– В моей бане. Без моего разрешения.
– Ну Лен, не начинай. Я ж Генке звонил.
Я повернулась к мужу. Он стоял у крыльца дома и смотрел в сторону.
– Гена.
Он молчал.
– Ты разрешил чужим людям в нашу баню?
– Ну это же Валеркины друзья, – сказал он, не поднимая глаз.
Я почувствовала, как по спине прошёл холодок – не от ветра. От злости. Спокойной, ясной злости, которая копилась восемь месяцев.
Я вернулась к бане. Открыла дверь парной.
– Всё. Все вышли.
Бритый мужик с бутылкой посмотрел на меня снизу вверх.
– Ты кто?
– Хозяйка. Баня закрыта.
Валерий подошёл сзади.
– Лен, ну хватит. Чего ты устроила?
– Полок стоил пять тысяч. Обшивку оторвали – ещё три. Дров за восемь месяцев вы сожгли четыре куба – по восемь тысяч за куб. Вода, электричество – по три с половиной тысячи каждый месяц сверху нашего обычного расхода. Считать дальше?
Он моргнул. Не привык, что я с цифрами.
– Все вышли, – повторила я. – Сейчас.
Они вышли. Не сразу – минут двадцать собирались, бурчали. Бритый назвал меня «бешеной». Валерий хлопнул дверцей фургона и уехал, даже не убрав со стола.
Я закрыла баню на замок. Ключ положила в карман.
Геннадий стоял на крыльце. Молчал.
Я прошла мимо него в дом, села за кухонный стол. Тишина. Только часы тикали.
Руки не тряслись. Наоборот – было ощущение, что я наконец-то сделала то, что должна была сделать ещё в феврале. Спина выпрямилась сама. Я налила себе чаю и достала тетрадку.
Вечером Геннадий подсел рядом. Молча. Погладил меня по плечу. Ничего не сказал, но и не спорил. Спали хорошо. Но я знала – Тамара Петровна молчать не будет.
Она позвонила через час после отъезда Валерия. Не мне – Геннадию. Но я слышала каждое слово. Тамара Петровна не кричала. Она говорила тем особым тоном, который страшнее крика, – холодным, медленным, с расстановкой.
– Генночка, что у вас там происходит? Валерик позвонил, весь расстроенный. Говорит, Лена его гостей выгнала. При людях. Опозорила.
– Мам, ну они полок сломали, обшивку оторвали.
– И что? Починишь. Ты ж мужик. А она людей позорить – это нормально?
Я стояла в дверном проёме. Геннадий видел меня, но продолжал говорить с матерью, будто меня нет.
– Мам, Лена права, они правда напортачили.
– Лена права? Лена права?! Валерик – твой брат! Родной! А она его как собаку – вон! При чужих!
Через два дня Тамара Петровна приехала сама. Без предупреждения, как обычно. С ней была сестра Геннадия – тётя Рая из Орехова. Шестьдесят пять лет, тихая женщина, но в тот день она тоже привезла полотенце и банный халат.
Они приехали на такси. Стояли у калитки с сумками.
– Генночка, открывай баню. Мы с Раечкой специально.
Я вышла на крыльцо.
– Тамара Петровна, баня закрыта.
– Как закрыта? Для кого закрыта?
– Для всех, кто приезжает без договорённости.
Свекровь посмотрела на меня так, будто я сказала непристойность на похоронах.
– Лена. Я – мать твоего мужа. Рая – его родная тётка. Ты нам в баню не пускаешь?
– Я прошу договариваться заранее. И я прошу бережно относиться к тому, что мы с Геннадием построили на свои деньги.
– На свои деньги! – Тамара Петровна повысила голос. – А кто вам участок дал? Кто вам этот дом оставил?
Дом нам никто не оставлял. Мы его купили. За материнский капитал и ипотеку. Участок – да, достался от отца Геннадия. Но дом, забор, водопровод, канализацию и баню – всё это мы делали сами. Каждый рубль – наш.
– Тамара Петровна, дом мы купили. Вы это знаете.
– А участок?! Участок отцовский! Значит, и баня – семейная!
Тётя Рая стояла молча и переминалась с ноги на ногу. Ей было неловко. Но полотенце из рук она не выпускала.
Тамара Петровна развернулась к соседскому забору. Там стояла Нина Степановна – наша соседка – и слушала, не скрываясь.
– Нина, ты слышишь? Невестка свекровь в баню не пускает! Родню – за порог! Вот так вот сейчас люди живут!
У меня горели щёки. Не от стыда – от ярости. Восемь месяцев. Тридцать два визита без спроса. Четыре куба дров. Сломанный полок, ободранная обшивка, лужи на полу, пивные банки в парной. И я – жадина. Я – плохая невестка.
Я зашла в дом. Руки тряслись – но не от страха. От решения, которое уже оформилось.
Я села за компьютер. Открыла документ. И напечатала прейскурант.
«БАНЯ. ПРАВИЛА ПОСЕЩЕНИЯ.
Стоимость одного посещения (до 3 часов) – 1500 руб/чел.
Дрова, вода, электричество включены.
Полотенца и веники – свои.
Запись – за 3 дня.
Максимум – 4 человека.
Пиво и алкоголь в парной ЗАПРЕЩЕНЫ.
Ущерб оплачивается по факту».
Распечатала. Вложила в файлик. И повесила на дверь бани. Прямо на гвоздь, на котором раньше висел веник.
Геннадий пришёл вечером, увидел, прочитал. Молчал минуту.
– Лен, ну это уже перебор.
– Перебор – это тридцать две бесплатные помывки для людей, которые ломают наше имущество и не извиняются.
– Но с родных деньги?
– С родных, которые не считают нужным спросить разрешения, – да.
Он покачал головой, но снимать листок не стал.
Тамара Петровна узнала через три дня. Позвонила не Геннадию – мне. Впервые за два года набрала мой номер.
– Лена. Ты прейскурант повесила?
– Да.
– На баню? Для родни?
– Для всех, Тамара Петровна. Без исключений.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
– Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты семью рушишь.
– Я защищаю то, что мы построили.
– Торгашка, – сказала она и бросила трубку.
Я положила телефон на стол. Село батарейки – зарядка стояла в другой комнате. Но я не пошла за ней. Сидела и смотрела на стену.
Было тихо. И внутри – тоже тихо. Не пусто, а именно тихо. Как после грозы, когда дождь кончился и только капли ещё падают с крыши.
Прошло два месяца. Тамара Петровна не приезжает. Рассказывает всем родственникам, что мы «торгаши» и «с родных дерут деньги». Валерий не звонит и не приезжает вообще. Геннадий ездит к матери один, раз в две недели. Возвращается молчаливый, но не упрекает.
А баня работает. Тётя Рая, что интересно, позвонила через неделю после скандала. Записалась. Приехала в четверг, как договорились. Заплатила полторы тысячи. Попарилась, попила чаю, вымыла за собой парную и уехала.
– Лен, ты не обижайся на Тамару, – сказала она у калитки. – Но баня у вас и правда хорошая. Не хуже, чем в санатории. И дешевле.
Я усмехнулась. Полок цел. Обшивка на месте. Пивных банок в парной нет.
Соседка Нина Степановна, кстати, тоже записалась. С подругой. Заплатили три тысячи на двоих. Ушли довольные.
А свекровь до сих пор рассказывает всем, какая я жадная. Геннадий молчит. Валерий, говорят, построил себе летний душ из поддонов и обижается.
Я иногда сижу на крыльце бани вечером. Смотрю на этот листок в файлике, который качается на ветру. И думаю – может, надо было просто не пускать? Без прейскуранта, без цифр. Просто – нет, и всё.
Но я же не запретила. Я же пускаю. Любого. Только за деньги.
Жадина я? Или правильно сделала? А вы бы стали брать деньги с родни за баню, которую строили на свои?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.