Прошел месяц, как я увидел пост о русскоязычном философском контенте. Центральная мысль, полагаю, мной была схвачена верно: всякий, кто пытается говорить о философии публично, рано или поздно сталкивается с ощущением опоздания. Приходящие на ум форматы кажутся занятыми, первые ходы - сделанными, а ключевые ниши освоенными. Само это ощущение возникает не на пустом месте. Оно появляется там, где философия уже незаметно приняла критерии среды за свои собственные: скорость, заметность, своевременность, удобство циркуляции. Отсюда вырастает соблазн спешно адаптироваться. Мы отправляемся на поиски оригинальности, задаемся целью изобрести новый подход, сменить масштаб, перестроить, чтобы, отдавая, получить.
Ощущения мне знакомы. Особенно ощущение отставания. Сильнее всего оно проступает в моменты, когда работа требует длительного усилия и связана с интеллектуальной ставкой. Я имею в виду подготовку больших текстов или сложных разговоров, за которые неловко отвечать вполсилы. Тогда мысль о позднем высказывании действительно возникает. В других случаях, когда речь идет о коротком комментарии или ином случайном отклике, навязчивое сомнение в своевременности почти не беспокоит. Все переживается достаточно быстро, чтобы непроизвольная пауза успела перерасти в подозрение.
Сегодня высказываний в избытке. Знаки производятся непрерывно. Их количество растет уже потому, что почти исчез сам порог публикации. При желании можно быстро собрать материал и отправить его в общий поток, сочтя, что все удалось. Вопрос формы, глубины, внутренней необходимости, последствий сказанного часто не задается. Отсюда рождается еще одна иллюзия, почти застилающая горизонт сменяющихся эпох. Будто великие фигуры поэтов, философов, художников и других творцов остались в прошлом. Словно все значительное уже есть, кем-то названо и разобрано, нужно только найти их и указать на находку. Этот фантом питается избытком сведений и привычкой потреблять смысл в режиме непрерывного просмотра.
Возможность величины никуда не исчезает. Горизонт, в который мы всматриваемся, просто стал плотнее и насыщеннее, в нем тяжелее представить себя или Другого. Иногда я спрашиваю себя: как бы люди вели себя, окажись они современниками Ницше или стань они свидетелями второго пришествия? Подбирая ответную реплику в своем уме, я все чаще склоняюсь к мысли, что вряд ли заметили бы или признали их, даже если нарекают себя почитателями одного и ожидающими второго. Более того, вряд ли бы смогли вывести то величие, которое так легко повторяется устами, следующими за чужими словами. Самая громогласная обыденность, на мой взгляд, проступает в искаженном восприятии истории, затмевающем современное и нас.
Поэтому мир полон полуфабрикатов и вариаций на уже сказанное. В этом нет ничего удивительного. Удивительнее то, что даже внутри этого изобилия ценность высказывания по-прежнему слишком часто измеряют умением встроиться в актуальное. Не преддумчиво расположиться на острие, предвосхищая, а вклиниться в уже видимые ряды, последовав за кем-то или чем-то. Такой критерий почти неизбежен для контентного взгляда на культуру, где речь понимается как поток условных единиц, состязающихся за внимание. Он учитывает момент появления и почти ничего не понимает в моменте созревания. Недоступным для него оказывается также природа творчества.
Мне этот критерий кажется ложным. Пространство человеческого вообще плохо поддается простым меркам. Здесь многое решает время. Историчность требует времени, при котором зреет мысль, становится автор. Становится так, что он может замолчать навсегда, потерявшись за рубежами произнесенного. Повторение не всегда означает пустоту. Иногда оно дает нужный обертон, без которого картина будет неполной. Применительно к философскому контенту, минимальная неповторимость возможна благодаря сочетанию авторской перспективы, собственного слога с точкой зрения гостя и группой идей, определяющих повествование. Так что стоит пробовать и не забывать спрашивать себя: пусть первопроходцем в масштабах истории человечества стать невероятно трудно, разве мал опыт пионера, первооткрывателя в разрезе собственной биографии? Разве быть так, как не удавалось прежде, - не отзвук смысла жизни? Ведь жизнь равнодушна, она имморальна и не руководствуется желанием намерением угодить кому-то. Скорее наоборот. Мир уже есть как-то, включая еще не тронутые смертным дыханием материи чаяния. И каждый поступок идет наперекор господству реальности. Что до смысла жизни, то при всех ответах куда честнее он проявляется в вопросе о нем, который бес/покоится на отсутствии безупречного ответа.
Пресность повторов, помноженная на тесноту «Я», что пытается осязать себя через индексируемый внешний мир, приговаривает к жажде интенсификации. Ее проблематичное следствие больше темпа. Такая интенсивность опустошает. Среда же, задающая ритм публичности, приспосабливается к преходящему контакту и перенасыщенности. У нее нет библиотекаря, что каталогизирует формы, и типичный портрет гостя этой масштабной среды исключает долгие решения. В итоге среда склоняет речь к языку одномерных эмоций. Она предпочитает аффект, который считывается молниеносно. Им может быть возмущение, восторг, обида, тревога, готовая скорбь. Такой язык действительно удобен для быстрого обмена сигналами. Он проигрывает в приспособленности к работе мысли, особенно там, где нужно удерживать амбивалентность, историческую толщину. Из поля зрения теряются нюансы. Внимание пренебрегает тонкими сдвигами и акцентами. Когда философия начинает говорить на этом уплощенном языке, она теряет как сложность, так и часть своей честности.
Оригинальность редко рождается в спешке. У нее другой ритм. Нужна погруженность в старое, нужна работа памяти, нужно внимание к тому, что уже сказано, как сказано, кем сказано и через какие культурные формы это вообще стало проговоренным. В гуманитарной сфере почти никогда не работает детская мечта о первооткрывателе, который приходит на пустое место. Чаще приходится входить в уже звучащий хор. Ценность собственного голоса определяется далеко не только тем, что он раздается раньше других. Такое достоинство может быть банальным заблуждением или местечковым поверием, вроде первенства в публикации на мертвом ресурсе. На мой взгляд, реальная ценность есть тогда, когда голос вошел в общую ткань с собственной необходимостью. Когда он обладает своим тембром, своей траекторией, раскрывающимися в процессе медленного собирания и становления.
Когда я начинал в 2017 году, философские каналы уже существовали. Были проекты с мемами и философским юмором, были площадки с более серьезными амбициями. Порой именно журнал мыслился как вершина мечтаний. Некоторые авторы вообще пытались начать сразу с него, довольно быстро сталкиваясь с трудоемкостью затеи и ее низкой отдачей. Дальше все затихало. За эти годы я много раз наблюдал один и тот же сюжет. Появляется новый проект, еще пустой, с безвестным создателем. Почти сразу вокруг него возникает возвышенная интонация: просвещение, высокая миссия, долг перед знанием, ответственность перед аудиторией. Следом начинается поиск рекламы и поддержки, нередко с характерным моральным нажимом, будто отказ помочь означает отказ самой философии. Потом проступает прозаический фон. Пока проект дает новые переживания или надежду на какое-либо продвижение с чувством причастности к интеллектуальной среде, он живет. Затем приходят диплом, работа, аспирантура, карьерные развилки, из-за которых энтузиазм начинает осыпаться.
Никакой трагедии в этом нет. Это просто показывает, насколько трудно удерживать философскую деятельность внутри логики долгой дистанции. Формат почти всегда требует слишком многого. Вознаграждение почти всегда слишком неопределенно. Амбиции легко превышают запас терпения. Если личные возможности не совпадают с рамкой, которую человек сам себе задал, канал или группа замолкают, и вместе с ними исчезает жест, еще недавно казавшийся началом большого дела.
По прошествии лет в пространстве медиа философии наметились новые подходы. Стало больше проектов, которые строятся от первого лица и почти сразу подтягивают символический капитал в виде академического положения, биографии, узнаваемой манеры повествования. Вокруг говорящего собирается все, что помогает удерживать внимание. Каналы заполняет хроника повседневности, подробности образа жизни, рилзы, исповеди или робкие всплески эмоций. Слагаемыми здесь служат элементы почти светской наблюдаемости. Публичность правда тяготеет к фигурам. Ей проще собраться вокруг лица, чем вокруг медленного хода мысли. Но именно здесь и возникает опасность того, что фигура начинает читаться раньше высказывания и во многом предрешает его восприятие.
Мой путь отличался. В 2017 уже были сайт derrunda и телеграм-канал ВКФМ. Я тоже думал о цифровом журнале. Случилось несколько встреч, обсуждений, однако замысел так и не воплотился. Чуть позже мои собеседники сделали доксу. А я продолжил работать с тем, что уже было в моем распоряжении. Эти ответвления – сайт и телеграм канал - долго казались мне чем-то вроде якорей в интернете, помогавших присутствовать в пространстве, которое непрерывно осваивается кем-то другим. Площадка могла подолгу простаивать, потом оживать, потом снова уходить в тень. Никакой уверенности в исключительном будущем за этим не стояло.
Позже алгоритмы ВК на время стали чрезвычайно благосклонны к записям в пабликах. Публикации получали большие охваты, иногда доходившие до двухсот тысяч, потом до четырехсот и выше. Появились статьи в ВК. Я с интересом пробовал новые способы взаимодействия с отзвуками философии, что собирались в деятельности проекта: объяснял мемы, делал обзоры классических текстов, приглашал к обсуждению известных статей. При случае старался выводить проект в более заметную зону. Так сложилась публикация в Logos Review of Books, еще – номинация в конкурсе РАН. Для меня это было частью более широкой задачи. Хотелось, чтобы подобные прецеденты участвовали в демаргинализации среды и понемногу меняли представление о том, чем вообще может быть философская площадка в интернете. Кроме того, я замечал, как эффективны некоторые имена со страниц истории философии. Оттого пробуждался азарт почаще встраивать малоизвестные персоны. Намерение вело дальше: ограничиваться их лицом или пытаться подступиться к идеям? Так поднималась почти этическая коллизия, сводимая к вопросу «а как вообще рассказывать о философии?». Для кого-то встреча с героем незатейливой картинки может быть первой, осев в таком же впечатлении, что впоследствии трудно сгладить или переписать. Я старался учитывать это, подавая текст так, чтобы было проще продолжить путь, не застряв на этапе первого знакомства.
Кардинальных переломов при этом не происходило. Аудитория приходила, смотрела, реагировала, ставила лайки, гораздо реже вступала в содержательный разговор. Заметно живее срабатывали материалы, касавшиеся социальных и культурных резонансов. Там включался интерес к полемике, когда можно быстро занять напрашивающуюся позицию и войти в спор. В узком смысле философская материя требовала иного внимания. Все-таки она плохо совмещается с рефлексом мгновенного отклика.
К 2020 году я начал стримить. Были лекции, разговоры с гостями, свободное общение, просмотр фильмов с последующим обсуждением, игры, аудиоверсии текстов. Почти все, что мне действительно было дорого, требовало медленности. Особенно подкасты и разговоры с гостями. Я немало размышлял, чего именно хотел бы добиться этими беседами. И решил идти дорогой поиска ответов на то, что озадачивало меня. Меня вела простая правда: я сам меняюсь и ищу, узнавая новое. В том числе из-за этого я отказался от дороги преподавателя, полагая, что мне лучше удается амплуа вопрошающего, учащегося, предполагающего. Идеалом постепенно стал жанр совместного эссе, где основная тяжесть ложится на разговор с исследовательской позицией, прозвучавшей устами другого человека. На подготовку одного такого выпуска могли уходить недели. Нужно было прочитать статьи, пролистать книги, выписать цитаты, собрать их в ход беседы, удержать внутреннюю логику разговора. Это была долгая работа, и она почти никогда не выглядела выгодной в медийном смысле.
Наверное, именно тут окончательно проявились мои собственные мотивы. Мне хотелось доводить материал до опрятного и собранного состояния. Хотелось перечитывать, перепроверять, не бросать на полпути. В конце концов, просто хотелось узнать, вдохновляясь эпизодами удивления при чтении комментариев, при блужданиях в лабиринтах идей ради нахождения материалов для контента. Кроме того, я не забывал, что кто-то может положиться на сказанное. Кто-то может прийти с вопросом, которого сам пока не умеет сформулировать. Доверие требует внятного ответа, и философия, намечающая контуры этих ответов, требует достоинства. Я долго держался за довольно странную, местами даже смешную для сегодняшнего интернета мысль: нужно быть достойным времени, внимания и внутреннего усилия читателя или зрителя. Разумеется, достойным и гостя, который приходит на выпуск. Равно как и природы философского раздумия. Потому предпочитал вкладываться в продвижение, выводить на передний план гостей и материал, себя оставляя в тени.
Со временем эта интуиция стала для меня одной из главных. Чтение и слушание тоже являются тратой. Человек расходует не только минуты. Он тратит внимание, терпение, способность удерживать мысль, готовность быть задетым, способность соотнести услышанное с собственным опытом. В философии участвуют не автоматы обмена информацией. Участвуют живые люди, которые расходуют элементы собственной жизни ради встречи с мыслью. Это слишком весомый баланс ценностей, чтобы полностью подчинять его логике продукта.
По той же причине мне всегда была неприятна идея просить о репосте. За чужой площадкой стоят история вложенных усилий, накопленное доверие. Превращать это в инструмент собственных амбиций мне кажется неэтичным. Поэтому я чаще выбирал платную рекламу. Она устраняет остроту принуждения, завуалированного под высокопарную просьбу. Если мне важно, чтобы материал жил, следует отвечать за его дальнейшую судьбу собственным расходом. Ведь идеи требуют жертв. И один из очевидных способов сделать такое подношение – работать, чтобы обеспечивать жизнь значимых для нас идей, конвертируя плоды деятельности по правилам, из-за которых убывает жизнь в одной системе, в жизненную силу иной логики.
Постепенно стало ясно, какие способы продвижения приносят плоды. Самыми выгодными оказывались подборки литературы, соединенные с собственными материалами. Дешевый приток аудитории нередко приходил с площадок, которые медийный вкус посчитал бы маргинальными. Меня это не смущало. Человеческий интерес никогда не исчерпывается одной тематической нишей. Любитель одних удовольствий вполне способен однажды зацепиться за Батая, Бёме или Рикёра. Философская среда слишком часто ведет себя так, будто заранее знает, где для нее возможен подходящий или даже правильный читатель. Мне было интереснее искать его в неожиданных местах.
Параллельно обозначились и белые пятна на карте проговоренного и узнаваемого аудиторией. Очень многие из них обнаруживались через мои же собственные вопросы. Хотелось понять Батая, хотелось разобраться с Бёме, хотелось вывести на свет имена и участки мысли, которые почти не имели живого проводника в русскоязычном интернете. По одним фигурам существовали только сухие статьи. По другим были случайные упоминания. Где-то лежала доксография, где-то унылая схоластика, где-то вовсе ничтожные крупицы сведений. Тогда мне стало ясно, что в публичной философии есть задача, вполне совместимая с инстинктивной погоней за оригинальностью. Можно терпеливо восполнять частичные пробелы, делать неизвестное более осязаемым, протягивать связующие нити, искать точки входа, которые не унижают мысль и дают человеку возможность начать.
Отсюда появились и проводники внутри самого сообщества, узнаваемые фигуры в неожиданных ролях. Хофманнита, потом Карина, изредка иные известные персонажи давали зацепки, сглаживающие эффект забрасывания в совсем непонятное. Почти каждому нужен опосредующий компонент для входа. У детей он устроен проще. У взрослых - сложнее. Сама потребность никуда не исчезает.
Шли годы. Накапливались тексты, стримы, подкасты, группы чтения, очерки, случайные и неслучайные опыты. Никакого чувства триумфа у меня не возникло. Просто со временем стало яснее, чем именно я занимаюсь. Философия осталась для меня хобби в самом серьезном смысле этого слова. Не разновидностью досуга и не побочным развлечением, а занятием, через которое человек собирает себя, удерживает себя, вырабатывает собственную биографию. Здесь уместно уже использованное слово «трата». Я трачу на философию время, силы, внимание, деньги, внутреннюю собранность. Считаю этот расход осмысленным и ценным в том виде, в котором он есть сам по себе. Не всякая ценность обязана окупаться, и не всякая деятельность просит денежного оправдания. Мне малоинтересна сама мысль, будто любое устойчивое дело должно стремиться к монетизации, иначе оно упустит свою сущность. Это слишком бедное представление о жизни.
Труд, встроенный в производственные рамки, подчиняется внешней организации и ожидаемому результату. Философия живет в другом ритме. Ей, пожалуй, нужны время и риск. Внутренняя необходимость, раскрывающаяся в процессе творения, которое может распасться. Ей нужно время, чтобы ее прочли, о ней и с ней задумались. Иначе она промелькнет вспышкой, мерцанием за поволокой поставляемых интеллектуальных наслаждений. Под риском я понимаю сразу многое. От возможности запутаться, ошибиться, оказаться неубедительным до изменения собственного мировоззрения, чья удачно сложившаяся стабильность расшатывается. Настоящее мышление всегда чем-то грозит. В этом и состоит его достоинство. Оно не просто подтверждает уже имеющееся, потому что оно открывает возможность иному.
Мне известно, что публичная деятельность почти неизбежно измеряется узнаваемостью. Слава обещает вес голосу и создает эхо, которое еще долго живет после сказанного. В мире символических регалий легко начать говорить из накопленного имени, из уже собранной фигуры, из той акустики, которую заранее обеспечивают внешний образ и культурный ореол. Я этого опасаюсь. Поэтому псевдоним с отсутствие лица в кадре нужны как форма самоограничения. Так просто сложнее или даже неудобнее быть. Но именно это сохраняет подвижность, уменьшает число точек невозврата и оставляет больше пространства для самой мысли. Мне важно, чтобы основной массив образа определяло высказывание. Тогда мысль вынуждена держаться сама, открываясь в неловкости, в хрупкости, в возможном проигрыше, без лишних подпорок.
Наверное, именно это и составляет для меня нерв публичной философии. В ней слишком легко раствориться в логике актуальности, заметности, функции, циркуляции. Слишком легко сделать мысль обслуживающим элементом собственного присутствия. Я дорожу возможностью держаться другого ритма. Медленного, историчного, требовательного к автору и уважительного к трате читателя. В этом ритме высказывание сохраняет связь с внутренней необходимостью. В нем есть шанс говорить так, чтобы собственная мысль действительно возникала, а не просто воспроизводилась на поверхности культуры.
Если переводить мои рассуждений в плоскость Академии, откуда прибывают новые лица публичной философии, то в российской действительности вопрос происхождения философии становится насущнее. Академическая философия в 2026 году слишком часто напоминает фигуру, которая контролирует собственную тень, чтобы та не разрослась и не задела ничего, что может заинтересовать власть. Это уже больше, чем просто осторожность и только внешний страх. Это выучка внимания к себе. Мысль постепенно привыкает не задерживаться на деталях, не доводить линии до опасных следствий, не замечать нюансов, которые могли бы вывести ее за пределы текущей ситуации. Конъюнктура действует здесь не только как прямой запрет.
Хотя мы прекрасно знаем, сколько много их. Самые воспетые топосы и нарративы впитали недосягаемые идеалы, представая заповедный краем, по которому меряется наша действительность. Право сопоставлять при этом монополизировано, это привилегия власти. У них же, окруженных дифирамбами, есть человечная изнанку, в которой они открываются как бесконечный репрессивный потенциал. В итоге конъюнктура вообще сопровождает взгляд. Из-за нее философия легко превращается в хроническую вписанность в допустимое, когда перебор сюжетов лишен готовности идти за ними туда, где они перестали бы быть безобидными. Внутри академии, разумеется, есть люди, которые учатся, взрослеют, стараются мыслить. Но они принадлежат миру, который не принадлежит им, и это не может не оставлять следов на способе видеть и говорить. Разумеется, маленькие дела складываются в нечто большее. Собравшись в единую картину, они способны предстать в ином свете. Потенциал такого поворота не отменяет того, что они могут остаться миниатюрой мысли в отведенных угодьях, куда не падает ни свет внимания, ни отблески настоящего и будущего. Здесь словно проявляется кровный родственник банальности зла – желание быть незаметным, чтобы просуществовать незаметным как можно дольше.
Наша действительность при всей патетике об истории слишком слабо связана с будущим как с реальным горизонтом. И названная попытка продлить существование не вытягивается в реальное будущее, она следует за колеей, что оставляет после себя надзирающее око. Гораздо ощутимее в нашей действительности долгое сейчас, в котором прошлое бесконечно реанимируется, а настоящее снова и снова истолковывается через выборочные аспекты уже сбывшегося. Поэтому и риторика власти, и ее фактические действия выглядят не как строительство будущего. Они фактически продлевают собственную возможность пребывать в настоящем, то ощущение собственной реальности, которое постоянно ускользает. В таком мире мысль особенно легко приучается обслуживать устойчивость настоящего. А на алтарь подношений своей устойчивости бесконечное тело левиафана всегда может положить действительность другого человека, низведенного до автоматона, так и не принеся личной жертвы.
Тогда философия легко перестает быть местом риска мысли и помыслить. Она становится ипостасью индоктринации и администрирования мышления. Его предварительным приведением к виду, который не вызовет лишнего раздражения. Границы здесь проходят не между истинным и ложным, а между тем, за что не последует выговор, увольнение, и тем, что может кому-то сверху показаться опасным или просто способным не понравиться власти. Выходит игра в угадывание оценки, под которую мысль заранее подстраивают.
Запрет в таких условиях действует не только как прямое ограничение. Он действует как предвосхищение наблюдаемости, следовательно, как внутренняя мера, усвоенная заранее. Мысль едва приближается к собственной острой точке, приступая к поиску формы, в которой она приемлема и сможет остановиться. Поэтому принадлежность к этой среде слишком часто означает зависимость не только от институции, но и от допустимых способов речи, допустимых форм заработка, допустимых жестов интеллектуального существования.
Показательно, как возвращаются отверженные. Тот же Дугин вновь вошел в коридоры академии не от первого лица, с которым искали общение. Он вернулся директивой, институционализированной внутри институции. Неизбежностью, которая появилась не сама. Ее прописали архитекторы реальности. Устройство власти наделяет власть мощностями модерировать дискурсы, конструировать ценности. За ней все сильнее закрепляется прерогатива контакта с внешним миром, отчего локальная ткань речи деградирует, заполняясь клише, лозунгами, одномерными эмоциями. Главное, что в ней исчезает внешняя реальность, стягиваясь до локального быта, различимого в физической действительности, и до сводки новостей о все менее доступном мире других людей.
Тут легко совпасть, прийти к выгодному соответствию, вписавшись в предложенные рамки, чтобы заслужить чувство исключительности. Превратить философию в военный брифинг, собрать бессмысленную сетку понятий, где пропишется конструкт «мы – они». Но этому «мы» никто в реальности не принадлежит. Более того, мы видим, как разделение проступает уже в границах прежнего «мы», выделяя все больше людей с базовой привилегией речи. Пусть эта речь и не их, потому что они сами не принадлежат себе.
Кажется, можно закрыться в башне из слоновой кости. Продолжать верить в пользу от ревизий прошлого, отступая в него. Однако может статься, что отступать буде уже некуда – прошлого не останется, каким оно грезилось и казалось. Отличаться через его освоение начнет или даже начинает означать быть совместимым с теми отличиями, которые принято обсуждать.
Отсюда и особая тошнота от крайности с риторикой, что громко говорит об истории и будущем, ничего в них не открывая. Она не мыслит будущее, а использует его как слово, нужное для латания дыр настоящего. В наших условиях академическая благонадежность и такая риторика слишком легко сходятся в одном: обе помогают обслуживать несвободное, замыкающееся сейчас. Поэтому публичная философия стоит ровно столько, сколько в ней сохраняется внутренней необходимости, риска и достоинства перед тратами.
Если говорить совсем коротко, я стараюсь продолжать именно всматриваться в меняющийся мир, думать, возвращаться к уже сказанному, снова входить в сложное, держаться белых пятен и по мере сил вести к ним других. Почти каждый раз начинать заново. Не с нуля, конечно. Человеку не дано стать новым по команде. Ему дана возможность снова подвергнуть себя опасности мысли. Этого мне достаточно. В среде, где все измеряют заметностью, своевременностью и удобством циркуляции, философия, вероятно, и должна иногда появляться немного неуместной. Не как идеально встроенный продукт. Как сама неотвратимость.