НЕ родись красивой 159
Начало Говорил мужик торопливо, с той поспешной готовностью оправдаться, которая сама по себе уже выдавала его волнение. Под строгим взглядом Кондрата он заметно сник, будто весь сразу стал меньше ростом.
Кондрат смотрел на него холодно, без всякой суеты.
— А это уже халатность, товарищ, — произнёс он жёстко. — И если вы не можете добросовестно выполнять свои обязанности, то вопрос немедленно будем ставить перед вашим руководством.
Слова его прозвучали ровно, но в этой ровности было куда больше угрозы, чем в крике. Мужик дёрнулся, будто его толкнули.
— Нет-нет-нет, вы простите нас. Сейчас мы всё исправим. Ольга Николаевна была права. Скорее всего, мы забыли эту доску на пилораме. Сейчас всё проверим.
Он затараторил так быстро, словно хотел загладить вину одними словами, и тут же метнул взгляд на своих рабочих, ища у них поддержки. Потом резко кивнул им, уже не для вида, а с явной тревогой:
— Ну, чего встали? Пошли!
Те мгновенно сорвались с места и поспешили к двери. Но не успели сделать и нескольких шагов, как в коридор ударил голос Кондрата:
— Стойте.
Оба замерли.
Кондрат стоял всё так же прямо, не повышая голоса, но от его короткого окрика в классе будто сразу похолодело.
— Один пускай здесь останется и начнёт делать работу. Такого разгильдяйства советская власть не терпит. Если взялись делать дело, значит, его надо делать, — отчеканил Кондрат.
Он говорил резко, отрывисто, и каждое слово ложилось тяжело, как удар. От этого уже побледнели не только бригадир, но и двое работников. Один сразу попятился назад, словно заранее понял, что останется здесь, другой растерянно переводил глаза с начальника на Кондрата, не смея ни возразить, ни пошевелиться.
— Да-да-да, извините, товарищ Кондрат... — поспешно заговорил бригадир.
Он осёкся на имени, словно боялся ошибиться даже тут.
— Фролыч, — подсказал Кондрат.
— Да, Кондрат Фролыч... и мы сейчас быстро.
Говоря это, бригадир уже не пытался ни спорить, ни оправдываться. В нём осталась одна только поспешная готовность подчиниться, как можно скорее всё исправить и уйти от этого тяжёлого, неумолимого разговора.
Лёлька во все глаза смотрела на Кондрата.
Она стояла неподвижно, прижимая к себе Петю, и только изумлённо моргала, будто перед ней вдруг оказался совсем другой человек, не тот, с кем она шла по солнечной улице и говорила о досках, краске и классах.
— Ольга Николаевна! — обратился Кондрат к Ольге уже совсем другим тоном. Вся прежняя жёсткость, которой он только что прижал рабочих, исчезла, словно её и не было. Голос его стал ровнее, мягче, и в этой перемене особенно явственно почувствовалось: суровость его была не для всех одинакова. — Пройдёмте в ваш кабинет.
— Да-да-да, — быстро ответила Ольга.
Она сказала это почти поспешно, всё ещё не вполне опомнившись после увиденного, и сразу направилась к двери. Кондрат пошёл за ней.
Они вошли в небольшое помещение. Здесь было тесновато, но по-своему уютно: стол, несколько стульев, шкаф, бумаги — всё говорило о том, что кабинет этот жил работой, постоянной, будничной, неотложной. Ольга, едва переступив порог, сразу опустилась на стул и посмотрела на Кондрата.
Слов у неё не было.
Вернее, они теснились где-то внутри, но не складывались в ясную речь. Слишком много всего поднялось в ней сразу. И облегчение, и удивление, и благодарность, и какое-то почти детское чувство защищённости, неожиданное, непривычное. Но выразить всё это открыто она не решалась. Да и как тут было говорить просто, если ещё минуту назад она видела перед собой человека, который несколькими фразами заставил взрослых мужчин побледнеть и замолчать? Строгость Кондрата, его уверенность, сама его речь — всё это поразило её.
Кондрат, заметив её смятение, сказал уже добродушно:
— Не переживай. Я уверен, доску они сейчас принесут. И ещё больше уверен, что впредь они будут выполнять работу здесь лучше, чем где-либо в другом месте.
Сказано это было спокойно, почти с лёгкой усмешкой, но не насмешливой, а скорее ободряющей. Будто он хотел нарочно разрядить ту напряжённость, что ещё стояла в кабинете невидимым следом после недавней сцены.
— Спасибо вам, Кондрат Фролыч, — проговорила Ольга.
Голос её всё ещё был под впечатлением — чуть тише обычного, чуть осторожнее. Она и сама чувствовала, что говорит не так свободно, как могла бы. Всё услышанное и увиденное ещё не улеглось в ней, не стало привычным.
— Да ладно, Ольга Николаевна, не стоит благодарности, — ответил Кондрат. — Я ваш должник. А обманывать советскую власть — действительно дело непозволительное. Думаю, этот бригадир запомнит урок надолго. Хотя можно было бы его привлечь к ответственности. Вы понимаете, как тогда может повернуться дело?
Он говорил это уже без нажима, почти рассудительно, но в словах его чувствовалась та самая твёрдая граница, за которую, по его убеждению, заходить нельзя.
— Да-да, я понимаю, — быстро сказала Ольга.
Она ответила сразу, без колебаний. И в этой поспешности было не столько желание просто согласиться, сколько искреннее стремление показать: она действительно поняла. Поняла не только его слова, но и тот смысл, который стоял за ними.
— Ну вот и хорошо, — кивнул Кондрат. — Теперь не бойтесь спрашивать с него строго и в полном объёме. Думаю, после этой истории даже мысли ни у кого не возникнет обидеть вас. А у вас ещё много предстоит строительных работ?
— Да нет, мы уже почти всё закончили, — сказала Ольга.
И тут же, словно сама не удержавшись от вопроса, который с минуты на минуту всё сильнее вертелся у неё в голове, добавила:
— А вы что, действительно обладаете такой большой властью? Хотя вы человек при форме, и это уже о многом говорит, — согласилась она.
Вопрос этот прозвучал с живым любопытством, но без пустой дерзости.
Кондрат не успел ответить сразу, потому что внимание их обоих привлёк Петя.
Ребёнок уже совсем разморился. На руках у Лёльки он почти дремал, тяжело клонил голову и был явно рад только одному — чтобы его скорее уложили.
— А Петенька, кажется, у нас дремлет, — сказала Ольга. — Можно пристроить его здесь на стульях.
Она сразу встала. Подвинула один стул, к нему другой, потом ещё так, чтобы получилось что-то вроде маленькой кроватки. Движения её были ловкими, уверенными. Потом она открыла шкаф, достала оттуда свою тёплую кофту и аккуратно постелила её сверху.
— Вот так, — сказала она, больше себе самой, чем кому-либо.
Потом вспомнила:
— К тому же у нас есть пелёнки.
Ребёнок уже почти спал и, когда его положили на ровную поверхность, только чуть шевельнулся, вытянулся всем телом и словно сразу обмяк от удовольствия. Ему и правда было хорошо — спокойно, мягко, без тесных рук, в которых он до этого дремал.
Кондрат посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Ольгу и на сооружённую ею нехитрую постель из стульев, кофты и пелёнок. В этой простой, будничной заботе было что-то такое тёплое и естественное, что даже маленький кабинет сразу будто стал живее.
— Ну, а у нас тогда будет возможность проследить за всеми работами, что идут в школе, — сказал Кондрат.
Он произнёс это уже совсем спокойно, почти деловым тоном, как человек, который не привык сидеть без дела и даже в короткой передышке ищет, к чему приложить внимание. Но в этих словах для Ольги прозвучало и другое: пока Петя будет спать здесь, рядом, они оба останутся в кабинете, и он ещё побудет здесь, не уйдёт сразу. И от этого на душе у неё стало почему-то особенно тихо.
Вскоре в кабинет постучали.
Стук был осторожный, почти робкий. Дверь приотворилась, и в щели показалось лицо того самого бригадира — теперь уже совсем не то, каким оно было ещё недавно. От былой развязности, от попытки держаться на равных не осталось и следа. Он заглянул внутрь, словно боялся войти без разрешения, и шёпотом проговорил:
— Ольга Николаевна... вы нас простите... доска нашлась. Мы действительно её оставили на лесопилке. Простите, извините...
Он говорил сбивчиво, торопливо, и в каждом слове слышалось желание как можно скорее загладить вину, увести разговор в сторону, сделать вид, что всё это было досадным недоразумением, не более.
Но Кондрат не дал этой мягкой, виноватой интонации размыть суть дела.
— Вы, товарищ, сядьте и напишите объяснительную, — тут же сказал он.
Сказал ровно, без крика, без раздражения, но так, что ни у кого не могло возникнуть сомнения: это не просьба и не совет, а прямое распоряжение.
— А мы сейчас проверим с Ольгой Николаевной, как вы будете выполнять работу.
Бригадир заморгал, будто не сразу понял услышанное. На лице его мелькнуло жалкое недоумение.
— А может, не надо объяснительную? Всё-таки пропажа нашлась...
Он говорил уже совсем другим тоном — заикаясь, заискивающе, с той униженной поспешностью, которая появляется у человека, почувствовавшего под собой шаткую почву.
Кондрат не повысил голоса.
— А это уже преступление – потакать разгильдяйству, — сказал он.
После этих слов бригадир совсем сник.
— Да-да... я понял... я сейчас напишу. О произошедшем.
Он отступил назад почти боком, словно боялся повернуться спиной слишком резко, и исчез за дверью.
Продолжение.