Январь 1979 года. Гастроном № 1 на улице Горького в Москве. Восемь утра. Покупателей ещё нет — двери откроются в девять. Но директор Виктор Николаевич уже здесь. Он стоит у окошка в подсобке и методично просматривает список. Не список товаров на полках — полки он и без списка знает наизусть. Это другой список. Негласный. Домашний.
Сорок фамилий. Напротив каждой — аккуратная пометка: что, сколько, когда.
Профессор из соседнего института — двести граммов осетрины раз в месяц. Главврач районной больницы — финский сервелат по праздникам. Инспектор из ОБХСС — ну, этому вообще отдельная история, о ней позже. Жена начальника райисполкома — та сама звонит, когда нужно. Звонит вежливо. Но звонит.
Виктор Николаевич закрывает список и идёт принимать товар. День начался.
Откуда в подсобке то, чего нет на полках
Советская торговля работала по принципу, который на первый взгляд кажется абсурдным: дефицитный товар существовал. Его производили, фасовали, грузили в машины и везли в магазины. Он физически доезжал до прилавка. Просто до покупателя он доходил редко.
Механизм был прост и отработан десятилетиями. Товар приходил на базу — районную или городскую плодоовощную базу, холодильный комбинат, мясокомбинат. Там уже начиналось первое перераспределение: часть уходила «направо» ещё до отгрузки. Потом машина с товаром приезжала в магазин — и начиналось второе. Директор принимал накладную. В накладной значилось, допустим, пятьдесят банок крабов. Реально в ящике было сорок восемь. Разница оседала сразу — частью у кладовщика базы, частью уже здесь.
Из сорока восьми банок двадцать шли в зал. Остальные двадцать восемь — в подсобку. Не потому что директор хотел нажиться лично (хотя и это случалось). А потому что без этого резерва он не мог бы функционировать в системе, которая требовала постоянного обмена услугами.
Это была не коррупция в привычном смысле. Это была параллельная экономика со своими правилами, своей валютой и своей биржей труда.
Телефон как главный инструмент директора
К десяти утра в кабинете директора уже звонил телефон. Несколько раз.
Первый звонок — с базы. Завтра придёт машина с венгерскими курами. Сколько взять? Виктор Николаевич мгновенно просчитывал: сколько можно оформить официально в план, сколько уйдёт на «связи», сколько реально выложить в зал. Называл цифру.
Второй звонок — из райкома партии. Там готовился какой-то банкет. Нужны были хорошие рыбные консервы, желательно балтийские шпроты в масле, и немного сыра. Виктор Николаевич говорил: «Сделаем». Не потому что боялся. Потому что это была инвестиция. Завтра, когда у него возникнут проблемы с плановыми показателями или с ревизией, нужный человек в нужном месте скажет нужное слово.
Третий звонок — личный. Соседка просила достать детское питание. Виктор Николаевич записал в блокнот.
Директор гастронома в позднесоветское время был, по сути, брокером. Он сводил спрос и предложение в условиях, когда официальный механизм ценообразования этого сделать не мог. Рубли в этой системе играли вспомогательную роль. Главной валютой была услуга.
Как выглядела «чёрная бухгалтерия» и почему её почти никто не видел
Официальная отчётность советского магазина — это отдельное искусство. Бухгалтер гастронома должен был свести дебет с кредитом так, чтобы цифры сходились при любой проверке. А проверки были регулярными: народный контроль, ОБХСС, санэпидстанция, пожарные, ОБХСС снова.
Инструментарий был разнообразным. «Пересортица» — когда более дорогой товар проводился по цене более дешёвого, а разница оседала в кассе неучтёнными. «Недовес» — покупатель получал чуть меньше, чем платил, а граммы накапливались в пользу магазина. «Усушка и утруска» — законный норматив потерь при хранении и транспортировке, который при желании можно было трактовать очень широко. Официально допустимые потери при хранении колбасы, например, составляли несколько процентов — и эти проценты аккуратно переводились в неучтённый товарооборот.
Всё это не было секретом для проверяющих. Это и был главный парадокс системы: ОБХСС знало. Народный контроль знал. Часть прокуратуры знала. Просто все участвовали в том же распределении — только на других уровнях иерархии.
Инспектор ОБХСС, упомянутый в самом начале, получал свою долю не деньгами. Деньги были опасны — их можно было найти при обыске. Он получал доступ. Раз в месяц он заходил через служебный вход, проводил в подсобке примерно двадцать минут и уходил с двумя сумками. Содержимое сумок никто не описывал в протоколах.
Икра: отдельная вселенная со своими законами
Чёрная икра в советском гастрономе — это сюжет, заслуживающий отдельного разговора.
Официально икра была. Она стояла в витрине — маленькие баночки по сто граммов, цена фиксированная, государственная. Теоретически любой гражданин мог подойти и купить. На практике в витрине стояла одна-две баночки «для витрины», продавать которые продавщица не торопилась. Говорила: «Кончилась». Или: «Только по записи».
Реальный оборот икры шёл через подсобку и через знакомых. Баночка стоила официально около четырёх рублей. На «чёрном» рынке — в три-четыре раза дороже. Директор не продавал её за рыночную цену напрямую — это было слишком рискованно. Вместо этого икра становилась частью системы обменов: ты мне — хороший врач для матери, я тебе — баночка к Новому году.
Советский экономист Григорий Ханин, один из первых исследователей теневой советской экономики, оценивал в своих работах 1980-х годов, что реальный товарооборот в сфере продовольственной торговли мог быть на двадцать-тридцать процентов выше официального. Это были деньги, которые крутились в системе, не попадая ни в какую отчётность.
Директор гастронома был одним из ключевых узлов этой невидимой экономики.
Коллектив: кто кому и сколько
Внутри самого магазина тоже действовала своя иерархия.
Директор был наверху. Под ним — заведующие отделами. Дальше — старшие продавцы. Потом — рядовые продавщицы. У каждого уровня были свои возможности и свои обязательства.
Продавщица мясного отдела имела доступ к тому, чего не имел рядовой покупатель: она знала, когда привезут хорошую говядину, и могла отложить кусок для «своих». За это она получала небольшое вознаграждение — иногда деньгами, чаще дефицитом из другого отдела. Система работала горизонтально, а не только вертикально.
Директор собирал с заведующих отделами. Заведующие — с продавцов. Не всегда деньгами: иногда это была доля неучтённого товара, иногда просто верность и молчание. Человек, который работал в хорошем гастрономе, ценил своё место. Средняя зарплата продавца — рублей сто двадцать. Реальный доход с учётом «доступа» — несравнимо выше.
Это создавало странную лояльность. Люди держались за место не из страха, а из интереса. И это делало коллектив монолитным перед лицом проверок: все знали всё, все были повязаны, никто не говорил лишнего.
День плановика: как выполнить план, которого выполнить нельзя
К середине дня Виктор Николаевич садился разбираться с плановыми показателями. Это был ежемесячный ритуал, требовавший отдельного мастерства.
Советский торговый план строился по принципу «от достигнутого»: если в прошлом году магазин продал на миллион рублей, в этом году план — на миллион сто. Постоянный рост. Независимо от того, есть ли в реальности товар для такого роста.
Проблема была структурной. Хороший товар — дефицитный — продавался быстро, но его было мало. Плохой товар — кабачковая икра, рыбные консервы сомнительного происхождения, повидло в жестяных банках — лежал на полках и не двигался. А план нужно было выполнять по общей выручке.
Директор применял несколько классических приёмов. Во-первых, ускоренная реализация остатков через организованные «распродажи» — когда продавцы получали негласную установку активнее предлагать неходовой товар своим постоянным покупателям. Во-вторых, правильное распределение «хороших» товаров: они появлялись в зале именно тогда, когда это было нужно для отчётности. В-третьих, манипуляции с датировкой поступлений: товар, пришедший в конце месяца, мог быть проведён по документам как проданный в этом же месяце, а реально реализован в следующем.
К концу месяца план, как правило, выполнялся. Как именно — вопрос, который задавать было не принято.
Ревизия: три дня напряжения и один конверт
Ревизия была неизбежной частью жизни директора. Её не боялись в том смысле, в котором боятся стихийного бедствия — её ждали и к ней готовились.
За несколько дней до плановой ревизии в магазине начиналась аккуратная «уборка»: документация приводилась в соответствие, остатки пересчитывались, расхождения корректировались. Этим занималась бухгалтер — женщина средних лет с многолетним опытом и железными нервами, которую Виктор Николаевич берёг как зеницу ока.
Сами ревизоры приходили, проводили в магазине два-три дня, изучали накладные, пересчитывали кассу. Находили что-то — это было почти неизбежно, потому что идеальной картины не бывает. Вопрос был в том, что именно они найдут и как это будет квалифицировано.
Разрыв между «нашли нарушение» и «возбудили уголовное дело» определялся множеством факторов. Один из них — конверт, который директор передавал через посредника после окончания ревизии. Прямая передача была рискованной: ревизор мог оказаться именно тем человеком, который решил сделать карьеру на показательном деле.
Но система в целом была устойчивой именно потому, что все стороны были заинтересованы в её сохранении.
Когда система давала сбой: дела о хищениях
Иногда равновесие нарушалось. Кто-то зарывался — брал слишком много, слишком заметно. Или против кого-то из покровителей затевалась своя аппаратная игра, и торговый работник оказывался разменной монетой.
Советские уголовные дела о хищениях в торговле 1970–80-х годов — отдельный пласт истории. «Рыбное дело» 1981–1983 годов охватило руководство Министерства рыбного хозяйства СССР и крупных торговых предприятий. «Торговое дело» в Узбекистане в те же годы привело к арестам сотен работников торговли. В Москве в 1982–1983 годах по делу директора Елисеевского гастронома Юрия Соколова прошло громкое расследование, завершившееся приговором.
Соколов руководил легендарным Елисеевским — гастрономом № 1 на Горького. По сути, это был флагман московской советской торговли. Схемы, которые там применялись, принципиально не отличались от тех, что работали в любом районном гастрономе — просто масштаб был другим. Соколов был приговорён к высшей мере. Этот приговор стал сигналом: система не гарантирует защиты, если политическая конъюнктура изменится.
Но даже это не изменило систему. После дела Соколова директора гастрономов стали осторожнее — и только.
Вечер: последний обход и незаписанный итог
К шести вечера Виктор Николаевич делал последний обход торгового зала. Смотрел на полки — что выложено, что убрать на ночь, что ждать завтра. Коротко говорил с заведующими отделами. Подписывал бумаги.
В семь уходил. Не с пустыми руками: в сумке лежало то, что не фигурировало ни в каких накладных. Немного для семьи, немного для соседей — те тоже были частью сети, частью системы взаимных обязательств.
По дороге домой он мог заехать к одному из своих поставщиков — не официально, просто поговорить, узнать, что ожидается на следующей неделе. Информация о поступлении дефицита ценилась не меньше самого дефицита.
Дома он ел ужин, который жена готовила из продуктов, доступных не каждой московской семье, смотрел программу «Время» и рано ложился спать. Завтра в восемь он снова будет в подсобке со своим списком.
Виктор Николаевич был не плохим человеком и не хорошим. Он был функцией системы — той её частью, без которой система не работала бы вовсе. Когда в начале девяностых гастроном приватизировали, он одним из первых понял, как это устроить в свою пользу. Его список никуда не делся — он просто стал называться клиентской базой.
Советский гастроном с пустыми витринами и забитой подсобкой был, наверное, самым точным образом всей советской экономики: ресурсы были, механизм распределения существовал, но работал он в интересах не большинства, а тех, кто умел встроиться в нужные связи. Это не уникальная советская черта — похожие системы возникают везде, где официальный механизм ценообразования перестаёт отражать реальный спрос.
Другой вопрос: насколько люди, работавшие в этой системе, были её строителями, а насколько — её заложниками?
Как вам кажется: директор гастронома был паразитом системы или её необходимым элементом? И могла ли советская торговля вообще работать без такого «серого» слоя — или дефицит неизбежно порождал именно такое распределение?