Все главы здесь
Глава 90
Страх накрыл резко. Не за себя — за время. Оно уходило. Утекало, как вода сквозь пальцы.
Степан развернулся и побежал обратно, уже не так слепо, оглядываясь, запоминая. Вышел к реке — но не там. Лодка была далеко вправо, маленькая, с букашку, почти незаметная.
Он выругался сквозь зубы:
— Ди што ж такое, ай да дурень жа я! Язви тебе!
И понесся вдоль берега, спотыкаясь о коряги, проваливаясь в мокрую гальку, что сильно замедляло ход. Добрался до лодки, перевел дух — всего на миг.
— Тише… — сказал сам себе вслух. — Тише, Степка. Не гони. Пропадешь — и не дойдешь.
Во второй раз он пошел уже иначе. Не бежал — шел быстро, внимательно, глядя под ноги, прислушиваясь. Узнавал деревья, поваленную сосну, яму, выкопанную бог весть кем и непонятно зачем, изгиб тропы сразу за ней. Сердце все равно билось, но голова прояснилась.
«От ить дурень! Как жа мог заплутать? Чевой жа тут плутать?»
Лес теперь не пугал — он словно принял его, расступился. Где-то впереди, за этими деревьями, была Катя. И бабка Лукерья рядом с ней. И жизнь — или смерть. Он не знал, что именно его ждет там, в приюте. Но шел уже не вслепую и не бездумно.
Хаты приюта показались вдруг — сразу, неожиданно, будто сами вышли ему навстречу из серой, намокшей дали. Крыши, почерневшие от дождей, низкие стены, забор — все знакомое, не раз виденное.
У Степана перехватило дыхание.
— Дошел… усе ж таки! — вырвалось у него, почти радостно, будто и не надеялся уже добраться.
Он рванулся вперед, побежал — и тут же споткнулся о корень, рухнул в грязь, встал на колени, ладонями в жижу, весь перепачкался. Даже не выругался. Вскочил, будто его подхлестнули, и снова побежал.
И в эту минуту с неба хлынул дождь. Не мелкий, не осенний моросящий — а ливень, стеной. В одно мгновение промочило насквозь. Зипун потяжелел, волосы прилипли ко лбу, вода заливала глаза. Но Степан этого будто не замечал. Бежал, захлебываясь воздухом и дождем, только сердце билось так, что казалось — выскочит и побежит впереди.
Во двор он влетел почти слепой, и первой, кого увидел, была Настя.
Она как раз вышла из хаты бабки Лукерьи с ведром, видно, за водой, да не решалась шагнуть в такой ливень к кадке. Увидела его — и будто землю из-под ног выбило.
Степан. Родной, любимый.
Сердце ударило так сильно, что на миг стало больно. Она не думала — только смотрела. Смотрела на него, как смотрят на чудо, на то, чего уже и не ждут.
Он был ее радостью и ее бедой. Ее любовью — без надежды, без будущего, без права. И все это в один миг поднялось в груди, защемило, сжало.
— Степа… — вырвалось у нее само, шепотом.
Но он ее будто и не замечал. Подлетел к ней, на крыльцо, под крышу, схватил за плечи — сильно, не жалея, так, что рука у Насти разжалась, и ведро с глухим стуком упало на крыльцо, скатилось с грохотом по ступеням.
— Иде Катя?! — заорал он, перекрывая дождь. — Говори! Чевой с ей?! Жива ли?! Дите вышло? Кто?!
Он тряс ее, не понимая, что делает, глаза горели, лицо было перекошено страхом.
Настя охнула, но не от боли — от жалости. Такой острой, что защипало в глазах. Она сразу все поняла, увидела, прочла в нем — и ужас, и любовь, и муку.
— Степ… — сказала она тихо, почти ласково, и положила ладонь ему на щеку. — Чевой ты так… раскричалси?..
Он замер от неожиданности. Дыхание сбилось.
— Ладно усе… — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Накось… — она спустилась, наклонилась, подняла ведро, сунула ему в руки. — Воды принеси, да не из кадки, а к ручью иди. Хорошо, что пришел ты. Дите ишо не вышло. Иди.
Настя хотела выиграть время.
И эти простые слова — не утешение даже, не ответ — порядок — вдруг подействовали на него сильнее любого крика или удара. Как будто ему дали дело. Как будто сказали: живи, делай, не рушься.
Руки у него дрожали, но он взял ведро.
— Воды… ишо не вышло… — повторил он, словно сам себе. — Да. Чичас, енто я быстро… чичас… Енто я мигом. Ага!
И пошел — не побежал, а пошел спокойно, будто не было дождя — к ручью, по грязи, тяжело ступая.
А Настя осталась стоять на крыльце, глядя ему вслед.
Она знала точно, хотя бабка пока ничего не говорила: ничего ладного в хате не было.
А было худо, совсем… И дождь лил так, будто небо само плакало вместе с ними.
…Настя вошла в хату осторожно, крадучись, будто боялась кого-то спугнуть. Внутри было жарко натоплено, а от того душно. Тяжелый дух ударил Насте в нос после свежего воздуха: пахло потом, травами и чем-то горьким, терпким, неприятным. В маленьком оконце стоял серый, дождливый свет.
Катя лежала на кровати без памяти. Она лишь тихонько стонала, сил уже не было совсем. Лицо белое, вытянутое, будто за день постарела на годы. Губы пересохли и чуть посинели, дыхание неровное, редкое. Волосы прилипли ко лбу и вискам — мокрые от пота, сбившиеся. Руки лежали безвольно.
Рядом, на лавке, сидела Лиза. Сгорбленная, маленькая, будто ссохлась. Она держала Катю за руку обеими своими — крепко, отчаянно, словно боялась, что, если отпустит хоть на миг, та уйдет. Лицо у Лизы было мокрое от слез, но плакала она уже без звука — только плечи иногда вздрагивали.
У печи стояла бабка Лукерья, ни на кого и ни на что не обращая внимания.
Прямая, сухая, строгая, в платке, завязанном низко. Она мешала что-то в чугунке, отвар темнел, густел, тихо булькал. Лукерья не суетилась, не крестилась беспрестанно, не причитала — делала свое привычное дело, как делала его всю жизнь. Лишь губы шептали тихую молитву, будто сами, а не бабка ее читала.
Настя сделала шаг к Лукерье и остановилась. Знахарка взглянула на нее и коротко кивнула. Потом наклонилась ближе и сказала шепотом, так, что у Насти сразу похолодело внутри:
— Худо дело, девкя! Совсема… — и скорбно покачала головой, прикрыв глаза.
Настя сглотнула.
— Не разродитси она сама, — продолжала Лукерья, не повышая голоса. — Двое робят там у яе. Пора им ужо выходить. А то… — она оглянулась и на миг задержала взгляд на Катином лице, — …и робят потерям.
Настя отшатнулась, словно ее толкнули.
— И… и робят… — губы у нее задрожали. — А Катя… Катя што ж, помреть, либошто?
Лукерья молчала. И в эту тишину, как нож, вонзилось воспоминание.
Когда-то бабка говорила ей — успокаивая, шепотом, почти ласково: «Степка будеть твой».
Тогда у Насти сердце зашлось.
Теперь это воспоминание стало невыносимым.
— Бабусенька… — Настя вдруг упала на колени, прямо на пол, заплакала. — Миленькая… пущай живеть Катя… прошу… Не нужон мене Степка… не нужон… Христом Богом прошу…
Она плакала навзрыд, хватаясь руками за подол бабкиной юбки, словно за последнюю опору.
— Пущай живеть… — повторяла она. — Пущай дитятки живуть… Я ничевой не хочу… Ничевой… От те крест. Не надоть ничевой мене.
Лукерья резко нагнулась и подняла Настю. Взгляд у нее был строгий, даже сердитый.
— Да ты чевой, либошто, умом тронулась? — сказала она жестко. — Я ить кто така? А? Мышь! И ты мышь! И мы усе мыши! А он, — бабка посмотрела наверх, — Царь. Он нами управлят!
Настя вскинула на нее заплаканные глаза.
— На усе Яво воля, Господа нашева, Спасителя, — продолжила бабка. — Молиси да подсобляй мене. Чичаз робят будем вызволять из Катьки.
И, глянув на лежащую, добавила с горечью:
— Ох и дурна девка-то…
— Чем… чем дурна? — всхлипнула Настя.
Лукерья не ответила. Она только отвернулась к печи, подбросила в чугунок трав, перекрестилась коротко, по-деловому и сказала уже не Насте, а всем сразу, будто отдавая приказ:
— Воды подайтя! Чистой. И тряпки грейтя! Неча выть да причитать. Работа спереди у нас ить долгая и трудныя. Двоих тянуть.
И Настя поняла: времени на слезы больше нет.
Лиза же, услышав про двоих, чуть встрепенулась, а потом снова сникла и припала к дочери.
Друзья, если вы читаете повесть, и она вам нравится — буду благодарна вам за любую поддержку. 🙏 здесь
Продолжение
Татьяна Алимова