I
Деревня Ольховка к началу августа будто выцветала под жарким солнцем: трава по обочинам желтела, пыль толстым слоем лежала на заборах, а в воздухе стоял густой запах сена и спелых яблок. Куры бродили по дороге с таким видом, будто именно они тут главные, а облезлый кот Барсик вечный сторож бабушкиного крыльца лежал в тени и даже не делал вид, что ему есть дело до этих кур.
Восьмилетний Гриша гостил у бабушки Марьи уже третью неделю и успел изучить каждый закоулок деревни. Он знал, в каком месте у речки Сонки можно поймать пескаря, если долго стоять с палкой и делать умное лицо. Знал, что у соседки тёти Зины калитка скрипит так, что слышно на другом конце улицы, и что тётя Зина этим гордится: «Зато ни один вор не подкрадётся!» Знал, что дядя Толик, живущий через три дома, каждое утро выходит на крыльцо в одних трениках, потягивается и говорит петуху: «Ну чего орёшь, я и так встал». Петух, впрочем, на дядю Толика не обращал никакого внимания.
Мама отправила Гришу к бабушке со словами: «Подышишь воздухом, поешь натурального, отдохнёшь от планшета». Планшет, между прочим, она не дала с собой. Первые три дня Гриша страдал. На четвёртый нашёл на чердаке деревянную саблю, оставшуюся ещё от папиного детства, и понял, что жизнь продолжается.
Бабушка Марья была женщина основательная. Невысокая, крепко сбитая, с загорелыми руками и морщинками вокруг глаз, которые собирались в лучики, когда она смеялась. А смеялась она часто. Она вставала в пять утра, и к тому моменту, когда Гриша продирал глаза, в доме уже пахло топлёным молоком, на столе стоял чугунок с кашей, а бабушка успевала подоить козу Маньку, полить огурцы, поругаться с Барсиком, который опять залез в крынку со сметаной , и выпить три кружки чая с вареньем из крыжовника.
Бабушка, ты когда спишь? как-то спросил Гриша.
А зачем мне спать? удивилась бабушка. Высплюсь ещё. Вот помру тогда и посплю.
Гриша этой логики не понял, но спорить не стал.
II
В то утро утро, с которого всё и началось бабушка стояла у печи и помешивала что-то в чугунке. Пахло так, что Барсик проснулся, поднял голову и уставился на чугунок с выражением крайней заинтересованности.
Гриш, сказала бабушка, не оборачиваясь, пора нам за мёдом сходить. Пчёлы нынче добрые, мёда должно быть много набрали.
Гриша замер с куском хлеба в руке. Хлеб был домашний, бабушкин, с толстой хрустящей коркой, и Гриша только-только намазал на него масло. Кусок так и повис в воздухе.
А они не ужалят? спросил он.
Вопрос был не праздный. В прошлом году Гришу ужалила оса прямо в нос. Нос распух и стал похож на картошку. Деревенские мальчишки два дня звали его Картохой. Это было обидно и, надо признать, довольно точно.
— Да не бойся, улыбнулась бабушка. Я тебя научу. Пчёлы они умные. Они дурака видят за версту. А ты у меня мальчик толковый.
Гриша приосанился. Толковый это звучало солидно. Хотя в глубине души он подозревал, что пчёлы могут быть другого мнения.
А если всё-таки ужалят? уточнил он на всякий случай.
Ну ужалят и что? Пчелиный укус он полезный. Бабка Агафья вон до ста лет дожила, а всё потому что пчёлы её каждое лето жалили.
Может, она просто живучая была? осторожно предположил Гриша.
Бабушка махнула полотенцем:
Ешь давай, философ.
III
К дальнему концу огорода они пошли после завтрака, когда солнце уже поднялось и начало припекать. Огород у бабушки был длинный, как товарный поезд. Сначала грядки с огурцами и помидорами, потом картошка, потом малина, потом старые яблони с кривыми стволами, а в самом конце, под раскидистой грушей, стоял улей, обвязанный ветхой тряпицей.
Улей выглядел так, будто помнил ещё царя. Деревянный, потемневший от времени, с маленькой щёлкой-летком, из которого деловито вылетали и влетали пчёлы. Рядом росли какие-то жёлтые цветы, которые бабушка называла «пижма», и стояло ведро с дождевой водой, в котором плавал лист лопуха.
Бабушка шла впереди в старом халате, резиновых галошах на босу ногу и с видом полководца перед сражением. В одной руке она несла дымарь металлическую штуку с мехами, похожую на маленький самовар, а в другой сетчатую маску.
Вот, сказала она, натягивая маску на голову . Главное оружие пасечника.
В маске бабушка стала похожа на космонавта. Или на пришельца. Гриша хихикнул.
Она чиркнула спичкой, поднесла к дымарю, и из него повалил белый густой дым с запахом тлеющей бересты. Дым их успокаивает , объяснила бабушка. А ты стой тихо и смотри. Не маши руками. Не кричи . И не дыши. Она помолчала. Шучу . Дыши. Но тихо.
IV
Бабушка аккуратно приподняла крышку улья, выпустила струйку дыма из дымаря , и Гриша, затаив дыхание, наблюдал, как внутри открылся целый мир. Рамки стояли плотно, одна к одной, и на каждой сотни, маленьких шестиугольных ячеек, залитых золотом. Пчёлы ползали по рамкам, деловитые и серьёзные, и Грише показалось, что они смотрят на него с подозрением. Как завуч в школе, когда он пробегал по коридору.
Бабушка ловко вытащила одну рамку, и Гриша ахнул. Янтарные капли мёда висели на сотах, тяжёлые и прозрачные, и медленно стекали вниз густыми ручейками, пачкая бабушкины пальцы.
Попробуй, бабушка протянула ему деревянную ложку прихваченную из дома .
Гриша лизнул и зажмурился. Мёд был сладкий, но не приторный, с лёгкой горчинкой, с запахом цветов и солнца, и ещё чего-то такого, чему Гриша не знал названия. Может быть, это был запах лета. Или запах бабушкиного огорода. Или запах детства но этого Гриша, конечно, ещё не понимал. Это он поймёт потом, через много лет, когда однажды в возьмёт с полки баночку мёда, откроет крышку, вдохнёт и вдруг окажется здесь, в этом августовском утре, рядом с бабушкой и старым ульем под грушей.
Вкусно? спросила бабушка.
Ммм, сказал Гриша, потому что рот у него был занят.
То-то. Это тебе не магазинный. Магазинный он как тётя Зина: вроде сладкий, а толку нет.
Гриша чуть не подавился от смеха.
Бабушка, она же услышит!
Откуда? У неё калитка скрипит, а уши нет.
V
Но когда бабушка повернулась к бочонку, чтобы перелить мёд, Гриша заметил, как одна пчёлка маленькая, золотистая, с полосатым брюшком всё же села ей на рукав. Она сидела спокойно, будто просто отдыхала, но потом вдруг деловито поползла к запястью.
Бабушка вздрогнула, но лишь тихо сказала:
Ах ты, озорница…
Пчёлка ужалила её в запястье. Быстро, коротко и отлетела в сторону, уже без жала, уже обречённая. Гриша знал, что пчела после укуса умирает .
Бабушка, больно? испугался он.
Рука у бабушки уже краснела, набухала. Но она рассмеялась так, будто ничего не произошло:
Да пустяки. Зато посмотри, какой мёд! На зиму хватит, да ещё и соседям отнесу.
Гриша смотрел на бабушкино запястье, на красное пятно, которое расплывалось вокруг укуса, и ему вдруг стало жалко. И бабушку, и пчёлку. Бабушке больно. Пчёлке умирать. А мёд вот он, стоит в бочонке, янтарный и тяжёлый, и в нём, если присмотреться, отражается солнце.
«Странная жизнь, подумал Гриша. Чтобы было сладко, кому-то должно быть больно».
Он, конечно, не сформулировал эту мысль так чётко . Но что-то такое шевельнулось у него внутри, какое-то смутное понимание, которое потом, с годами, обрастёт словами.
VI
Бабушка уложила мёд в бочонок, прикрыла улей, сняла маску, вытерла лоб тыльной стороной ладони той самой, ужаленной, и сказала:
Пошли, Гришка. Дело сделано. Теперь блины.
По дороге к дому они встретили соседа, дядю Толика. Он стоял у своего забора, курил «Приму» и задумчиво глядел в даль. Даль была представлена полем с подсолнухами и покосившимся сараем.
Марья! окликнул он. Мёд качала?
Качала, ответила бабушка.
Много?
Хватит.
А мне дашь попробовать?
Бабушка посмотрела на него с хитрым прищуром:
А ты мне забор починишь?
Дядя Толик затянулся, выпустил дым и философски ответил:
Забор это понятие относительное. Сегодня стоит, завтра упал. Зачем чинить то, что всё равно упадёт?
Толик, сказала бабушка, ты эту свою философию козе своей расскажи. А мне забор почини. Тогда и мёд будет.
Дядя Толик вздохнул:
Ладно. Завтра приду.
Ты и в прошлом году «завтра» говорил, заметила бабушка. И в позапрошлом. У тебя «завтра» оно как горизонт: идёшь к нему, а оно не приближается.
Гриша засмеялся. Дядя Толик тоже, впрочем, усмехнулся он был не обидчивый.
Нет, ну в этом году точно, сказал он. Вот те крест.
Он даже перекрестился, правда, сигарету из руки не выпустил.
VII
Блины бабушка пекла на чугунной сковороде, чёрной и тяжёлой, как якорь. Сковороде этой, по семейному преданию, было больше лет, чем самой бабушке. Блины получались тонкие, кружевные, с хрустящими краями.
На стол бабушка поставила миску со сметаной, банку варенья из вишни и, конечно, плошку с мёдом тем самым, утренним, ещё тёплым, ещё пахнущим пасекой и солнцем.
Ешь, сказала бабушка. А то худой, как жердь. Мама говорит, что я нормальный, обиделся Гриша.
Мама твоя сама худая. Городские все худые. Нервные потому что. А нервный человек не толстеет у него всё в переживания уходит.
Бабушка, надо сказать, в переживания ничего не пускала. Всё шло в дело: и радости, и горести. Дед Гриши, Семён Иванович, умер четыре года назад, и бабушка первую неделю плакала, а потом встала, вытерла глаза и сказала: «Ну, Семён, ты там отдыхай. А я тут ещё покручусь».
И крутилась. Огород, коза, куры, улей. Варенье, соленья, грибы. К ней ходила за советом вся деревня: кто по хозяйству, кто по здоровью, кто просто поговорить, потому что бабушка Марья умела слушать. А это, между прочим, талант не меньший, чем умение говорить.
VIII
Вечером они сидели на крыльце.
Солнце опускалось за берёзы медленно, торжественно, будто кланялось перед уходом. Небо порозовело, потом стало оранжевым, потом малиновым. Стрекот кузнечиков нарастал, как оркестр перед финальным аккордом. Где-то далеко, за рекой, мычала корова протяжно и меланхолично, будто жаловалась на жизнь.
Бабушка мазала запястье мазью какой-то самодельной, из подорожника и ещё чего-то, чему Гриша не знал названия. Запястье опухло и выглядело не очень хорошо .
Не болит? спросил Гриша.
Болит, честно сказала бабушка. Но знаешь, Гриш, есть боль, от которой плохо, а есть боль, от которой не страшно. Вот пчела ужалила ну и что? Это жизнь. Пчела мёд делала, я мёд забрала, она меня ужалила всё честно. Никто никому не должен.
Гриша жевал блин с мёдом и думал об этом. Блин был уже пятый, и Гриша понимал, что шестой будет лишним, но остановиться не мог.
Бабушка, а почему пчёлы умирают, когда жалят? Потому что жало у них с зазубриной. Вонзится и не вытащить. Вместе с жалом вся серёдка вырывается. Так устроено.
Это не честно, сказал Гриша.
А кто тебе сказал, что всё должно быть честно? бабушка посмотрела на него. Жизнь она не честная и не нечестная. Она просто есть. Как этот вечер. Как мёд. Как ты.
Она помолчала и добавила:
Главное не тратить жало зря. Вот пчела она просто так не жалит. Только если припрёт. Умная тварюшка.
Гриша подумал, что некоторые мальчишки в его классе в этом смысле сильно уступают пчёлам. Вадик Кукушкин, например, который дерётся на каждой перемене, причём без всякого повода.
IX
Стемнело. В траве зажглись светлячки крошечные, зелёные, мерцающие, будто кто-то рассыпал звёзды по земле. Из-за сарая вышел Барсик, потянулся, зевнул и запрыгнул к бабушке на колени.
Ишь, нахал, сказала бабушка, но не согнала. Она гладила Барсика, и тот заурчал громко, утробно, как маленький трактор.
Бабушка, а ты не скучаешь одна? вдруг спросил Гриша.
Бабушка не ответила сразу. Она смотрела на берёзы, за которыми уже спряталось солнце, и рука её машинально гладила кота.
Скучаю, сказала она наконец. По деду скучаю. По маме твоей она ведь редко приезжает, всё работа у неё. По тебе скучаю, когда ты уезжаешь.
Она повернулась к нему и улыбнулась и морщинки вокруг глаз собрались в те самые лучики:
Но ты же здесь. Вот сейчас здесь. И мёд есть. И блины. И Барсик этот бестолковый. Чего ж ещё?
Гриша придвинулся к ней ближе. Бабушка пахла печным дымом, мазью от пчелиного укуса и немножко мёдом.
Я буду приезжать каждое лето, сказал Гриша. Обещаю.
Приезжай, сказала бабушка. Я тебя всегда жду.
X
А на следующий день он уже сам помогал бабушке — стоял рядом с ульем, держал банку и гордо считал рамки:
Одна, две, три…
Четыре, подсказала бабушка.
Я сам знаю! Четыре!
На нём была бабушкина старая кофта с длинными рукавами, чтобы пчёлы не добрались до рук, и дедушкина шляпа с сеткой от комаров не совсем пасечницкая, но сойдёт. Выглядел он, мягко говоря, нелепо. Но чувствовал себя настоящим пасечником. Может быть, даже героем.
Одна пчела села ему на шляпу и какое-то время сидела, шевеля усиками. Гриша замер. Сердце колотилось. Пчела посидела, подумала и улетела.
Видал? сказала бабушка. Признала за своего.
Гриша расплылся в улыбке.
Потом они снова ели блины. Потом бабушка отнесла банку мёда тёте Зине, которая в благодарность отдала ей банку солёных огурцов и последние деревенские сплетни. Потом дядя Толик действительно пришёл чинить забор правда, прибил только одну доску, после чего сел на чурбак и сказал, что «для первого раза хватит». Бабушка вынесла ему мёда с хлебом и сказала: «Толик, совесть у тебя есть?» Толик ответил: «Есть, Марья. Но маленькая. Кормить надо». И откусил хлеба.
Гриша сидел на крыльце, болтал ногами и думал, что это, наверное, и есть счастье. Не большое, не громкое , а вот такое, тихое, медовое. Когда рядом бабушка, и кот на крыльце, и кузнечики в траве, и впереди ещё целая неделя лета.
Эпилог
Через много лет, когда Гриша вырос, уехал в большой город, закончил институт и стал инженером, он каждое лето приезжал в Ольховку.
Бабушки Марьи уже не было. Она ушла тихо, зимой, во сне как гаснет свеча, когда кончается воск. Дом осиротел, но Гриша не дал ему умереть. Починил крышу, побелил стены, подновил забор тот самый, который дядя Толик так и не дочинил.
Улей он тоже сохранил. Купил книгу по пчеловодству, посмотрел три десятка видео в интернете, но в итоге делал всё так, как учила бабушка: дымарь, маска, тихие руки, спокойный голос. И пчёлы его признали. Жалили редко. Мёд давали щедро.
Однажды августовским вечером таким же тёплым, золотым и тихим, как тот, из детства Гриша сидел на крыльце. Рядом сидела его дочка, шестилетняя Маша, и ела блин с мёдом. Мёд стекал ей на подбородок, и она смеялась.
Пап, а откуда пчёлы берут мёд?
Из цветов, сказал Гриша. Собирают нектар, несут в улей и делают мёд.
А зачем?
Чтобы зимой было что есть.
А мы у них забираем?
Да. Но не весь. Им тоже оставляем.
Это честно?
Гриша улыбнулся. В траве стрекотали кузнечики. За берёзами садилось солнце. Где-то скрипнула калитка внучки тёти Зины , которая унаследовала и калитку, и привычку ею гордиться.
Не знаю, сказал Гриша. Бабушка говорила, что жизнь она не честная и не нечестная. Она просто есть.
Маша подумала и сказала:
Вкусный мёд.
Вкусный, согласился Гриша.
Он смотрел на дочку на медовый подбородок, на её глаза, в которых отражался закат и думал о бабушке. О том, как она стояла у улья в своей нелепой маске, ловкая, бесстрашная, пахнущая дымом и мёдом. О том, как мазала запястье самодельной мазью. О том, как сказала: «Я тебя всегда жду».
И ему показалось на секунду, на одно короткое мгновение что она всё ещё ждёт. Где-то там, за берёзами, за закатом, за горизонтом, где «завтра» наконец-то перестаёт убегать, стоит и ждёт. И улыбается. И морщинки собираются в лучики.
А мёд вот он. Густой, янтарный, с лёгкой горчинкой. Бабушкин мёд.
---------------------------------------------------------------------------------------------
Большая просьба подписаться на мой канал . Вам не в тягость , а мне в радость .
(По секрету скажу – дальше будет ещё интереснее )