Главврач вызвал меня к себе, усадил напротив и положил на стол три заявления. Одно, между прочим, анонимное. Я посмотрела на бумажки, потом на него, и спросила: "Это всё? А я думала, будет больше".
Нет, ну а что? Мне семьдесят два года, я на пенсии, приехала в санаторий подлечить колени - а он мне какие-то бумажки показывает. Я за тридцать лет службы в милиции столько бумажек перевидала, что этими тремя меня точно не напугаешь. Да хоть анонимными, хоть с печатью.
Ладно, не буду забегать вперед, а расскажу всё по порядку. А то вы подумаете, что я какая-то скандалистка.
Я не скандалистка. Я просто... неугомонная. Так меня внучка Настя называет. "Ба, ты неугомонная". Это, между прочим, комплимент.
Значит так, отправила меня мой терапевт Зинаида Павловна в санаторий. Ведомственный, при МВД - я же бывший майор, инспекция по делам несовершеннолетних. Тридцать один год отработала.
Зинаида Павловна так мне и сказала: "Галя, или ты едешь лечиться, или я за себя не отвечаю". Давление, колени, спина - полный набор. Вот я и поехала. Думаю - ладно, хоть отвлекусь.
Приехала. А тут - батюшки!
Санаторий - красивый, чистый, территория - загляденье. Сосны, дорожки, корпуса свежие. А вот люди... Люди - как роботы. Сидят, молчат, жуют. Пенсионеры, отставники, жёны отставников.
Всё чинно-благородно. За завтраком - тишина и овсянка. За обедом - тишина и котлета. После ужина - тишина и программа "Время".
В первый же вечер легла в кровать и думаю: "Господи, да тут же можно со скуки одичать. Это не санаторий, это зал ожидания. Все сидят и чего-то ждут. Только непонятно - чего".
Нет, я так не могу. Я же не железная.
На следующее утро встала в шесть, вышла на лужайку перед корпусом. Просто подвигаться - руками помахать, поприседать, сколько колени позволят. Стою, машу руками, дышу свежим воздухом. Красота!
Смотрю - из соседнего корпуса мужик выглядывает. Седой, большой, плечи широкие. Стоит в трениках и майке, смотрит на меня, как на инопланетянку.
- Доброе утро! - кричу ему. - Чего стоите? Присоединяйтесь!
Он вышел. Встал рядом. Начал тоже руками махать. Молча, серьёзно, как будто на зачете по физкультуре.
- Вы кто? - спрашивает.
- Галина Тимофеевна. А вы?
- Борис Григорьевич. Подполковник, следственный...
- Ой, давайте без регалий, - говорю. - Тут не совещание. Давайте лучше делать наклоны. Раз-два!
Он наклонился. Крякнул. Выпрямился. Посмотрел на меня с уважением.
Так мы и подружились.
На третий день к нам пришла Тамара - рыжая, весёлая, в бирюзовом костюме, как попугай на пенсии.
"Я, - говорит, - из второго корпуса. У вас тут веселее".
На четвёртый - два деда из третьего. Молчаливые, имён не назвали, но махали руками старательно. Я их прозвала "оперативники" - пришли, отработали, ушли. Без лишних слов.
К концу первой недели нас уже было человек восемь. Я не записывала, никого не агитировала. Люди сами подтягивались. Как на огонёк.
А теперь - про жалобы.
Жалобу номер один написала Нина Аркадьевна.
Нина Аркадьевна - это отдельная песня. Жена какого-то большого чина, то ли генерала, то ли замминистра - я так и не разобралась. Ходила по санаторию, как английская королева по Букингемскому дворцу. Спина прямая, губы поджатые, на всех смотрит чуть сверху - хотя сама маленькая, метр шестьдесят, не больше. Но осанка! Осанка - на все сто восемьдесят.
С первого дня она меня заприметила. Я это поняла, потому что за завтраком она дважды на меня посмотрела.
Дело в том, что за завтраком я немножко... скажем так, пошутила. Попробовала кашу и говорю Борису Григорьевичу - громко, не скрываясь:
- Борис Григорьевич, это не каша. Это замазка. Тут ложка стоит. Её можно вместо шпаклёвки использовать.
Половина столовой захихикала. Борис Григорьевич от неожиданности поперхнулся. Хохотушка Тамара засмеялась так, что чуть со стула не упала.
А Нина Аркадьевна - Нина Аркадьевна поджала губы и сказала со своего места, ни к кому конкретно не обращаясь:
- Некоторым в нашем возрасте пора бы вести себя поприличнее.
Я обернулась, улыбнулась ей самой лучезарной улыбкой и ответила:
- А некоторым - повеселее!
Тамара захлопала в ладоши. Нина Аркадьевна встала и вышла из столовой. Ровным шагом. Не оборачиваясь.
"Ну вот, - подумала я. - Обиделась. Зря я так. Или не зря?"
Через два дня главврач - его звали Олег Владимирович, молодой ещё, лет сорок пять - показал мне жалобу. "Нарушение режима тишины, самовольное проведение мероприятий на территории санатория, создание шума в утренние часы".
- Галина Тимофеевна, - сказал он, - ну нельзя же в шесть тридцать кричать "руки вверх" под окнами.
- А что, слышно?
- Ещё как.
- Ну так пусть встают и присоединяются! Зарядка - это же полезно! Вы сами на стенде написали: "Движение - жизнь".
Он вздохнул. Тяжело так, с чувством. Видно, что не впервые вздыхает из-за постояльцев, но обычно из-за других причин.
- Вы уж потише, ладно? - попросил он.
- Хорошо, попробую, - пообещала я. И не соврала.
Я и правда попробовала. Минуты полторы говорила тихо. Потом увидела, как Борис Григорьевич делает наклоны с кривой спиной, и рявкнула: "Спину! Спину держи ровно!" - и всё, тихий час кончился.
Но это ещё цветочки.
Теперь - жалоба номер два. Анонимная. Хотя я сразу догадалась, кто написал, - по формулировкам. Конечно-же Нина Аркадьевна. Больше некому. Там было написано: "Порча продуктов питания в столовой".
Расскажу, как всё было.
Нина Аркадьевна вот уже неделю меня изводила. Не открыто - она слишком воспитанная для этого. Тихо, элегантно. Проходила мимо нашей лужайки утром - делала вид, что не замечает меня. В столовой садилась спиной ко мне. Если я здоровалась - просто делала вид что не заметила и отворачивалась.
Я на неё не злилась. Я её понимала. Человек привык к тишине, к порядку, к тому, что всё идёт по расписанию. А тут я - со своей зарядкой, шутками и громким голосом. Её можно понять.
Но в тот день она перегнула.
Мы сидели за обедом. Нина Аркадьевна - за своим столиком у окна. Я - через два стола. И вдруг она говорит - негромко, но так, чтобы я услышала:
- Удивительно, как некоторые люди с возрастом не приобретают ума, а теряют его последние остатки.
Тамара толкнула меня локтем: "Слышала?"
Я слышала. Конечно, слышала. У меня тридцать лет практики - я слышу даже то, что говорят шёпотом за три стены.
Обидно? Немножко. Но я обиду привыкла не копить, а расходовать. Творчески.
Нина Аркадьевна доела свой суп, встала и пошла за вторым. А на столе оставила стакан компота. Свеженький, вишнёвый, ещё тёплый.
А я как раз шла мимо. С солонкой. Несла к нашему столу - у нас соль кончилась.
И вот, знаете, бывает такое - идёшь, и рука сама... Ну, не то чтобы сама. Но почти сама. Качнулась солонка. Аккурат над стаканом. Два-три разочка - тук-тук-тук - и дальше пошла.
Я даже не оглянулась. Пришла к своему столу. Поставила солонку. Сижу, доедаю свою котлету.
А тут как раз Нина Аркадьевна вернулась с тарелкой. Села. Взяла компот. Сделала глоток.
Лицо у неё стало... Как вам описать? Багровым, цвета того самого компота. Человек не может сразу понять, что произошло. Он смотрит на стакан, потом на свою руку, потом опять на стакан - как будто стакан виноват.
- Что за... - начала Нина Аркадьевна.
Потом сделала ещё глоток - не поверила первому. Скривилась. Отставила.
- У вас компот испорчен, - заявила она официантке. - Солёный.
Официантка попробовала из общего бака. Нормальный. Сладкий. Вишнёвый. Проверила Нинин стакан. Солёный. Развела руками.
Нина Аркадьевна обвела столовую взглядом. Медленно, как прожектор.
Я сидела с совершенно ангельским лицом и резала котлету. Борис Григорьевич рядом тоже доедал свое пюре. А вот Тамара - чуть не лопалась от смеха, я видела, как она закусила губу.
Доказательств - ноль. Свидетелей - ноль. Но Нина Аркадьевна посмотрела на меня, и я посмотрела на неё, и мы обе всё поняли.
Она написала анонимную жалобу. Анонимную! Генеральская жена - и анонимку. Не постеснялась.
Олег Владимирович вызвал меня, показал бумажку.
- Галина Тимофеевна, - сказал он устало, - тут написано, что кто-то испортил компот одной из отдыхающих.
- Какое безобразие, - сказала я. - И кто этот негодяй?
- Вы не знаете?
- Понятия не имею. Но если хотите - могу провести внутреннее расследование. Опыт есть.
Он посмотрел на меня долго. Потом сказал:
- Идите. И не... не портите больше ничего.
- Я? - я приложила руку к груди. - Олег Владимирович. Да я в жизни ничего не портила. Я всегда только улучшала.
Вышла от него, и - не скрою - хихикала всю дорогу до корпуса. Семьдесят два года, а иду и хихикаю, как девчонка. Ну а что? Нельзя?
А теперь - жалоба номер три. Вот тут уже стыдно. Ну, или почти стыдно.
Ну ладно - совсем не стыдно, но рассказывать всё равно как-то неловко.
Людмила Фёдоровна - жена Бориса Григорьевича. Тихая, мягкая, добрая женщина. Из тех, кто всю жизнь при муже - как тень. Говорит тихо, ходит бесшумно, а если что-то и хочет, то сначала десять раз переспросит, можно ли. Забитая? Нет. Просто... привыкла быть незаметной. Двадцать пять лет за большим человеком - и сама себя потеряла.
Борис Григорьевич, к его чести, мужик хороший. Не грубит, не командует. Но и... как бы сказать... не замечает. Привык, что она всегда рядом. Как часы на стене - висят, тикают, а ты их не слышишь.
Я это заметила в первый же день. Они сидели в столовой рядом и молчали. Просто молчали. Как люди, которые давно уже всё друг другу сказали. Или думают, что сказали.
И вот. Стоим мы в очереди на физиокабинет. Людмила Фёдоровна - передо мной. Борис Григорьевич отошёл к кулеру - воды налить. Стоит спиной.
А Людмила Фёдоровна - в летних брюках, стоит расслабленно, смотрит в окно, думает о своём.
И я - совершенно случайно! Ну, или почти случайно. Ладно - нарочно, но легонько! - щипнула её. За мягкое место. Несильно так, игриво. Как девчонки в школе друг друга щипали.
И тут же - шаг назад, в сторону, к стенду с расписанием. Стою, изучаю "График работы кабинета". Очень внимательно изучаю. С интересом.
А Борис Григорьевич как раз вернулся с бумажным стаканчиком и встал на моё место. Прямо за женой.
Людмила Фёдоровна обернулась. Увидела мужа. Глаза у неё стали большие-большие. Потом - порозовели щёки. Потом - улыбка. Такая... девчачья. Как будто ей не шестьдесят восемь, а восемнадцать.
- Борь, - прошептала она, - ты чего это?
- Чего - чего? - не понял Борис Григорьевич.
- Ну тебя... - она хихикнула и толкнула его плечом. - Щиплешься, как раньше.
- Я?! - он чуть стаканчик не выронил. - Я тебя не...
- Ой, да ладно тебе, - она прижалась к нему. Взяла под руку. - Ладно, ладно, не признавайся.
Борис Григорьевич застыл, как памятник. В одной руке - стаканчик, в другой - жена. Смотрит на неё сверху вниз и не может понять, что происходит. Но - что важно - руку не убрал. И даже, кажется, чуть сжал.
Я стояла у стенда и делала вид, что читаю про грязевые ванны. Даже губами шевелила - для достоверности.
Тамара, которая сидела на банкетке напротив и видела всё от начала до конца, смотрела на меня круглыми глазами. Я ей незаметно подмигнула. Она зажала рот рукой, чтобы не заржать.
Вечером Борис Григорьевич нашёл меня на лавочке у корпуса. Сел рядом.
- Это ведь ты, - сказал он.
- Что - я?
- Людмила сегодня... - он замолчал. Потёр щёку. - Она мне за ужином руку под столом держала. Она этого лет пятнадцать не делала. И смотрела так... Как раньше.
- Борис Григорьевич, - говорю, - мне семьдесят два года. Я за всю жизнь никого за мягкое место не щипала. Может, сквозняк? Тут коридоры продуваются.
- Сквозняк, - повторил он. - Конечно. Сквозняк.
Посидели молча. Он встал, пошёл к корпусу. Остановился. Обернулся.
- Спасибо, - сказал он. - За сквозняк.
И ушёл. А мне стало так тепло внутри, что никакое давление в тот вечер не скакнуло.
Правда, Людмила Фёдоровна потом кому-то рассказала - и версий расплодилось столько, что до Олега Владимировича дошла жалоба от соседки из четвёртого номера: "В очереди на процедуры происходят действия непристойного характера". Вот вам и жалоба номер три. Непристойного, значит, характера. Ну-ну.
Олег Владимирович вызвал меня в третий раз. Я вошла, села в кресло и говорю:
- Олег Владимирович, если вы заведёте на меня отдельную папку - подпишите "Дело Руч". Звучит солидно.
Он не засмеялся. Но уголок рта дёрнулся - я заметила.
- Галина Тимофеевна, - сказал он, - я вас прошу. Очень. Ведите себя...
- Прилично?
- Хотя бы тихо.
- Олег Владимирович, - сказала я, - тихо - это не ко мне. Я тридцать один год орала на малолетних хулиганов, и они меня слушались. А тут я должна молчать, потому что генеральская жена любит тишину? Нет уж.
Он потёр переносицу. Помолчал. Потом сказал:
- Знаете, что самое смешное? Ко мне сегодня утром Ершов подходил. Ваш подполковник.
- Не мой. Общий.
- Он просил... - Олег Владимирович заглянул в записку. - Он просил "сохранить Галину Тимофеевну любой ценой, потому что его жена впервые за полгода улыбается утром".
Я моргнула. Быстро, чтобы он не заметил.
- Ну вот видите, - сказала я. - Я же говорила - я не порчу. Я только улучшаю.
Самое интересное началось через три дня.
Каждое утро Нина Аркадьевна проходила мимо нашей лужайки со скандинавскими палками. Шла подчёркнуто мимо. Подбородок вверх, взгляд в даль, как будто нас тут нет.
Я не окликала. Не звала. Командовала зарядкой, шутила с группой - а на неё ноль внимания.
Первый день - прошла мимо. Второй - прошла мимо, но уже медленнее. На третий - остановилась на секунду, поправила воротник и пошла дальше. Четвёртый - остановилась и стояла минуты две. Якобы шнурок завязывала. На ботинках без шнурков.
На пятый день она сказала:
- У вас неправильная техника дыхания.
Вся группа замерла. Борис Григорьевич поднял бровь. Тамара ойкнула.
- Откуда вы знаете? - спросила я.
- Я двадцать лет преподавала физкультуру в школе.
И тут я всё поняла. Двадцать лет - учительница физкультуры. Свисток, спортзал, дети. Муж генерал. А теперь всё. Палки для ходьбы вместо свистка. Тихий час вместо урока.
Она не от вредности жалобы писала. Она от обиды. Что её не позвали.
- Нина Аркадьевна, - сказала я, - а вы покажите нам, как правильно.
Она помедлила. Положила палки на лавочку. Расправила плечи. И вышла перед группой.
Показывала она - я вам скажу - блестяще. Чётко, красиво, профессионально. Голос зазвенел, осанка выпрямилась ещё сильнее, и я увидела ту самую учительницу - молодую, сильную, с огоньком в глазах. Она никуда не делась. Она просто сидела внутри и ждала.
Группа слушалась её беспрекословно. Даже молчаливые "оперативники" и те кивали.
Когда закончили, Нина Аркадьевна забрала палки и ушла. Не попрощавшись.
- А завтра придёте? - крикнула Тамара ей вслед.
Нина Аркадьевна не обернулась. Но шаг стал чуть мягче.
Она пришла на следующее утро. И через день. И через два. Без палок. Со свистком на шее - бог знает, откуда достала. Может, хранила двадцать лет на дне чемодана.
Через неделю Олег Владимирович вызвал меня. Я вздохнула и пошла - думала, четвёртая жалоба.
- Не жалоба, - сказал он. - Заявка. Нина Аркадьевна Сотникова просит выделить зал ЛФК для ежедневных групповых занятий.
- Под чьим руководством? - уточнила я.
- Цитирую: "Под совместным руководством Сотниковой Н. А. и Руч Г. Т. Если уж это безобразие нельзя прекратить, его нужно организовать по-человечески".
Я засмеялась так, что Олег Владимирович вздрогнул. Громко засмеялась, от души, от живота - как давно не смеялась.
- Передайте Нине Аркадьевне, - сказала я, - безобразие будет организовано. По высшему разряду.
Он покачал головой. Но мои три жалобы задвинул в нижний ящик. Я заметила.
В последний день - путёвка кончилась - я вышла на лужайку в шесть пятьдесят. Там уже стояли восемнадцать человек. Борис Григорьевич с Людмилой Фёдоровной - она держала его под руку. Тамара в бирюзовом. Молчаливые деды. Массажист Лёша, который приходил до начала смены "просто посмотреть". И Нина Аркадьевна. Со свистком.
- Ну что, - сказала я, - доброе утро, проказники!
- Доброе утро! - ответили восемнадцать голосов. Громко. С удовольствием.
Нина Аркадьевна подошла.
- Галина Тимофеевна. Нам зал дали. Каждый день с семи до восьми. Я составила расписание.
- Замечательно.
- И ещё. - Она посмотрела мне в глаза. - Я ведь точно знаю, что компот - это вы.
- Понятия не имею, о чём вы.
- И щипок - тоже вы.
- Нина Аркадьевна, какой щипок? Я пожилой человек, у меня артрит в пальцах.
Она смотрела на меня секунду. Две. А потом - засмеялась. По-настоящему, звонко, запрокинув голову. Я такого от неё за все две недели не видела.
- Неугомонная, - сказала она.
- В моём возрасте это лучший комплимент, - ответила я.
Уезжала на автобусе. Написала внучке Насте: "Настюш, оздоровилась. Три жалобы, один зал ЛФК, восемнадцать новых знакомых и один спасённый брак. Врач будет в восторге".
Настя прислала голосовое: "Ба, тебя нельзя выпускать из дома!" - и двадцать смайликов.
Автобус тронулся. Я посмотрела в окно.
На лужайке Нина Аркадьевна командовала зарядкой. Свисток блестел в утреннем свете. Борис Григорьевич делал наклоны, а Людмила Фёдоровна стояла рядом с ним - близко-близко, плечом к плечу.
Зинаида Павловна потом спросила: "Ну что, помогло?"
Я сказала: "Не-а. Давление то же, колени те же, спина та же. Но чувствую себя на тридцать лет моложе".
Она вздохнула и что-то дописала в карту.
А Борис Григорьевич мне потом написал. Коротко, одной строчкой: "Людмила передаёт привет. И спасибо. За сквозняк".
Я ответила смайликом и убрала телефон.
Некоторые вещи лучше оставить без протокола.
...Хотя один протокол я бы всё-таки составила. Коротенький. "Было скучно - стало весело. Виновные установлены. Дело закрыто".
Понравилось? Лайк и подписка - лучшая благодарность автору. 👍