Я и не подозревал, что моя новая клиентка – та самая бывшая соседка, пока не заехал к ней во двор.
Название улицы показалось смутно знакомым, еще при первом прочтении. Несколько ориентиров по пути что-то всколыхнули во мне – ничего конкретного, просто покалывающее чувство узнавания, которое сложно было объяснить. Все встало на свои места лишь тогда, когда я увидел дом своего детства прямо по соседству с участком заказчицы.
Я знаю, странно, что это заняло столько времени. Что я ничего не понял, когда вводил адрес в Google Карты. Но дядя увез меня из этого тихого района, еще в шесть лет. Я почти ничего не помнил о жизни на этой улице или в том доме.
Моя девушка, Элли, говорила, что это не совсем нормально. Мягко объясняла: скорее всего, мозг намеренно блокирует воспоминания.
Я долго сидел, вцепившись в руль уже после того, как припарковался, и смотрел на дом своего детства. Он примыкал к большому лесному массиву, высокие деревья возвышались далеко над крышей. Само бунгало выглядело заброшенным: разбитые окна, пустые бутылки, разбросанные по мертвой желтой траве. Очевидно, там давно никто не жил.
Тяжесть сдавила грудь. На мгновение я подумал о том, чтобы уехать. Но я открыл свой бизнес по стрижке газонов всего несколько месяцев назад и деньги были нужны позарез.
Эта женщина была лишь третьим моим клиентом. Она не позвонила, как остальные, а написала по электронной почте:
Интересуют ваши услуги.Работа каждое воскресенье. ?. ?
Я ответил, что воскресенья мне подходят, и спросил адрес. Она прислала его, а затем еще одно сообщение:
По воскресеньям дверь открыта. Деньги на столе. Напиток, угощение и еда.
Мне показалось странным, что она связалась с кем-то, кто живет в часе езды, а не с местной фирмой. Но обещанные щедрые чаевые победили.
Все еще сидя в фургоне, я пытался вспомнить старую соседку. Пожилая, наверное. Письма производили именно такое впечатление. Но когда я попытался воскресить в памяти ее лицо, отозвалась лишь пустота. Еще одна вещь, утраченная из-за моей странной детской амнезии.
Ее лужайка сильно заросла. Трава по колено, густая и неровная. Дом сам по себе был совершенно обычным. Опрятное двухэтажное здание с крыльцом. Оно выглядело достаточно ухоженным, так что состояние двора казалось странным, будто это был осознанный выбор.
Я заколебался, раздумывая, стоит ли постучать или просто начать работу. В конце концов, приступил к делу. Какая-то часть меня не хотела пока с ней встречаться. Я оттягивал этот момент. И не мог объяснить почему.
Пока я косил, мой взгляд постоянно возвращался к забору, отделявшему ее владения от моего старого дома. К огромному забору. Без малого три метра в высоту. Не верилось, что нечто подобное разрешили построить на тихой пригородной улице. Но дело было не только в размере.
Каждый раз, когда я смотрел на него, за глазами нарастало давление. Такое чувство, будто воспоминание пробивается наружу, а что-то внутри меня сопротивляется с такой же силой. От этого голова начинала пульсировать.
А затем, на долю секунды, я вспомнил волосы.
Длинные черные пряди, свисающие с той стороны забора. Спутанные и редкие. Они перекидывались через край, цеплялись за дерево и висели там, словно рваная занавеска.
Я замер на своем дешевом пластиковом трехколесном велосипеде. Одно из задних колес отсутствовало, поэтому мне приходилось ловить равновесие, чтобы не упасть. Странно, какие бесполезные мелкие детали всплывают в памяти, когда все остальное стерто.
Волосы шевельнулись, и медленно, над краем забора, показался бледный лоб.
И глаза. Белесые и мутные. Я видел их всего мгновение, но сразу понял, за кем они наблюдают.
За мной. Только за мной.
Потом позади раздался звук – может шум, а может, кто-то позвал меня по имени.
Глаза исчезли. Лоб скрылся из виду. Волосы поползли вверх, прядь за прядью, соскальзывая обратно за забор, пока не исчезли совсем…
По телу разлился холод.
Я крепче сжал рукоятку газонокосилки и сосредоточился на полосах травы перед собой. И больше на забор не смотрел.
Наверняка это просто воображение. Детская фантазия, уловка мозга. Никто не мог заглянуть за трехметровый забор, если только не стоял на ходулях или не балансировал на какой-нибудь нелепой лестнице. Да и зачем кому-то забираться так высоко, чтобы просто смотреть на ребенка, играющего во дворе?
Это было слишком странно, чтобы принимать всерьез, слишком абсурдно.
И все же где-то в груди расцвела и не желала униматься тревога. Потому что этот образ – волосы, перекинутые через забор, наблюдающие глаза – внезапно стал одним из самых отчетливых воспоминаний о том доме. О том времени. Куда более ясным, чем все, что я мог вспомнить за последние десять лет.
Я тряхнул головой, прогоняя видение, и вернулся к работе.
Час спустя лужайка приняла приличный вид. Я сложил оборудование в фургон дяди.
Тут вспомнил о деньгах.
Я постучал в парадную дверь и немного подождал. Она разрешила входить, но входить в дом к незнакомцу без спроса казалось неправильным. Я подождал еще пару минут, прежде чем наконец взяться за ручку и переступить порог.
– Мисс Рамона? Вы дома? – позвал я, вспомнив ее имя из адреса электронной почты.
Первое, что бросилось в глаза – потолок.
Он был необычайно высоким. Из-за этого пространство казалось широким и открытым, почти как в пещере. А еще внутри было невероятно холодно. По рукам побежали мурашки.
Почти весь первый этаж представлял собой открытую планировку, поэтому я сразу заметил кухню, где у острова стоял деревянный стол.
На нем были аккуратно разложены деньги.
Рядом – стеклянный кувшин с чем-то похожим на лимонад и плавающими внутри кубиками льда. Чистый стакан. Сэндвич на тарелке.
Она сказала угощаться. И все же я колебался. Было глупо проявлять такую осторожность, но я ведь даже не видел ее.
Я взял деньги и чуть не поперхнулся, когда пересчитал их.
Четыре купюры по пятьдесят долларов.
Я брал всего шестьдесят. Она упоминала чаевые, конечно, но это было слишком. Что, если она пожилая? Что, если она ошиблась в счете?
Я взял сотню, а вторую оставил на столе – на всякий случай.
В этот момент сверху раздался звук.
Хрип. Влажный и неровный. Будто воздух с трудом проталкивали сквозь поврежденные легкие. Сразу после этого по дому разнеслись два резких скрипа – половицы протестовали под внезапной тяжестью.
Я весь одеревенел. Дома точно кто-то был.
Я уставился на лестницу.
– Привет? – мой голос прозвучал слишком громко в пустом пространстве. – Мисс Рамона?
Тишина.
Помимо воли я подошел ближе к лестнице, сердце заколотилось. Звуки не выходили из головы. Что случилось? Она упала? Ей больно?
Если это старушка, я должен проверить. Так было бы правильно.
Но другая часть меня кричала, что нужно уходить. Это чувство возникло внезапно и было абсолютным – будто ты зашел туда, где тебе никогда не следовало быть. Будто попал в ловушку.
Помедлив, я повернулся обратно к столу. Взял сэндвич, чтобы не казаться грубым, руки при этом неуклюже дрожали, и вышел вон.
Когда я приехал домой, то долго сидел в фургоне с выключенным двигателем. Сэндвич лежал на пассажирском сиденье. В конце концов я приподнял верхний кусок хлеба.
Внутри оказалось масло и кусок сырого красного мяса.
Я сглотнул, а затем заметил кое-что еще в начинке. Аккуратно зажал между пальцами и потянул…
Выскользнул одинокий волос.
Темный.
Абсурдно длинный.
Я рассказал Элли о случившемся, но умолчал о своем странном воспоминании.
Элли рассмеялась: «
– Ты что, испугался маленькой старушки?
– Я не знаю, старушка ли она, – ответил я. – Никогда не видел эту женщину. С тем же успехом это может быть мужчина.
– Ты уверен? Ты же сам сказал, что она твоя бывшая соседка, – произнесла Элли, глядя мягко, но настойчиво – то самое выражение, которое принимало ее лицо каждый раз, когда она пыталась выведать что-то о моем детстве. – Ты уверен, что совсем ничего не помнишь?
В голове снова возник тот длинный черный волос. В этот момент я вспомнил еще кое-что. Вспомнил, как одна единственная прядь зацепилась за забор и колыхалась на ветру, пока не оторвалась и не поплыла вниз, к шестилетнему мне.
Я помнил, как поймал ее в воздухе, а потом осторожно играл с ней, стараясь не порвать. Обматывал ее вокруг руки, поражаясь тому, что могу обернуть почти всю длину вокруг своего маленького предплечья, как льняные бинты вокруг мумии.
На вопрос Элли я лишь покачал головой и вместо этого рассказал ей про несъедобный сэндвич. Элли снова рассмеялась, качая головой:
– У бедной женщины, должно быть, деменция.
***
Неделю спустя я вернулся.
Мне не хотелось, но Элли заставила осознать, что я веду себя нелепо, да и деньги были важны – если мы когда-нибудь захотим съехать от дяди, они нам понадобятся. Всю дорогу у меня крутило живот.
Еще до того, как завести косилку, я снова посмотрел на забор.
И вспомнил длинные, скрюченные пальцы, ползущие через край. И вновь вспомнил, как видел половину лица, подглядывающего за мной: над досками виднелись только глаза и лоб. Они наблюдали.
Я неохотно зашел в дом за оплатой. На этот раз она оставила на столе триста долларов. Рядом лежала записка, нацарапанная тонким, паучьим почерком:
Бери ВСЕ деньги. Почему не пьешь?
Мой взгляд упал на кувшин с лимонадом. Я наполнил стакан, намереваясь вылить половину в раковину, чтобы создать видимость, будто выпил немного. Но вместо этого, по какой-то необъяснимой причине, сделал маленький глоток.
Он был холодным. Сладким.
Вкусным.
После этого воспоминания нахлынули с новой силой.
В ту ночь мне приснился сон.
Сон о еде, которую перебрасывают через огромный забор.
Иногда это была жареная курица, еще теплая, в пластиковом пакете, сок ее плескался о стенки. В другой раз целая курица – сырая, с перьями, прилипшими к бледной коже. Иногда это были свежие фрукты в треснувшем пластиковом контейнере. В другой раз – гнилые яблоки и тяжелый шмат сырого красного мяса.
Я вспомнил голод.
Я вспомнил, как натянул одеяло над кустами рядом с забором. Маленькое укромное гнездо, где я мог спрятаться и складировать дары. Вспомнил, как ел, прячась словно зверек, пожирая все съедобное, пока меня не нашли.
Я вспомнил, что кожа на голове постоянно чесалась. Вши. Они множились, кусались, роились, и никому не было до них дела. Целое королевство паразитов вольно жило в моих волосах.
Затем я вспомнил руку.
Она просунулась в узкую щель между забором и кустами, где я сидел, прижавшись спиной к доскам. Рука была огромной, но нежной. Один длинный палец убрал спутанные волосы с моего лица.
Зуд отступил.
Я посмотрел вверх и не увидел ничего, кроме бесконечно длинной, тонкой серой руки, уходящей за забор.
Вспомнил, как обхватил своими маленькими ручонками этот огромный палец, крепко сжал его и заплакал.
А потом я вспомнил чей-то гневный голос.
Палец осторожно пошевелился, прося отпустить, я послушался, и рука отстранилась. Рука исчезла.
Когда я снова посмотрел вверх, над линией забора осталась лишь едва заметная прядь темных волос.
Кто-то резко сорвал одеяло с моего укрытия.
Кто-то кричал. Вопил от отвращения.
Я сидел на груде еды. Большая часть уже сгнила. Вокруг кишели мухи. А в горах гнилья копошились личинки.
Злые руки вцепились в мое плечо и потащили прочь от кустов и массивного забора так сильно, что мне показалось, кость сейчас хрустнет.
– Стой! – кричал я…
***
В третий раз, когда я приехал косить газон Рамоны, я уже не колебался.
Что-то внутри меня начало проясняться, словно изображение, на котором медленно наводится фокус.
И я понял, что мне нужно поговорить с ней – с Рамоной – наконец-то.
Я не знал, были ли эти воспоминания полностью реальными.
Но кусочки теперь сходились, вставая на свои места с тихой неизбежностью.
Я чувствовал, что близок к истине как никогда раньше. И вместо того чтобы вызывать головную боль, это породило во мне решимость, нечто такое, что больше не желало затихать.
Я подумал: может быть, моя соседка была милой старушкой, которая иногда присматривала за мной?
Может, она кормила меня. Может, она заботилась о мне.
Может, она читала мне сказки.
Возможно, это был единственный способ, которым воспоминания могли вернуться: замаскированными под что-то сюрреалистичное, не реальное, но пронизанное правдой.
Заведя газонокосилку на этот раз, я уже не отводил взгляда от забора.
В памяти всплыло напевание – низкое, ровное гудение, – мой спутник в укрытии в кустах у забора.
Крики в доме всегда становились тише, когда я слышал это гудение.
Вспомнилось, как меня поднимали так высоко, что можно было увидеть крышу дома.
Вспомнилось, как меня посадили на крепкую ветку дерева в лесу и дали дохлую лису. Вспомнилось, как я вгрызался в меховую плоть, чувствуя, как теплая кровь стекает по щекам.
Я помнил теперь, как сидел в коконе тепла высоко над землей, глядя, как загораются звезды.
Как бежал к своему укрытию между забором и кустами – дрожащий, голодный, охваченный страхом.
Как кто-то гнался за мной.
– Генри, а ну вернись сюда сейчас же, засранец! – кричала женщина.
Она схватила меня за руку и резко развернула.
– Мама, перестань! – рыдал я. – Не делай мне больше больно!
Я помню, как мама застыла.
И как что-то коснулось затылка, легкое и невесомое, словно длинные пряди волос.
Мать ахнула, уставившись наверх. На ее лице застыл ужас.
Я посмотрел вверх.
А затем появились пальцы.
Они обхватили мамино тело и подняли – вверх, вверх, вверх.
Она не переставала вопить, а я крикнул вслед: «Все хорошо, мама! Она просто несет тебя посмотреть на звезды!».
Раздался оглушительный хруст, и крик оборвался.
Что-то пролетело по небу, словно метеор, и исчезло в лесу.
Руки сомкнулись вокруг меня. Они были такими теплыми – нежные, осторожные, окутывающие, они поднимали меня все выше, дрожащего и прижимающегося к этому теплу.
Я поднялся так высоко, выше крыши дома...
Наконец я вспомнил ее лицо. Образ был ясным, четким, от него невозможно было отвернуться.
Бледная и изможденная, с губами, слишком широко растянутыми по черепу.
Но ее глаза...
Темные. Но теплые.
– Маме понравилось смотреть на звезды? – спросил ее еще совсем маленький я.
Она загудела в ответ…
***
Руки дрожали. Газонокосилка осталась включенной.
На негнущихся ногах я пошел к ее дому. Звук двигателя затихал, превращаясь во что-то далекое. Входная дверь была открыта, как всегда.
Я медленно поднялся по лестнице.
Сверху донесся низкий стон, становящийся все глубже по мере моего продвижения.
Верхний этаж оказался огромным открытым пространством, широким и покатым, как просторный чердак.
И там лежала очень высокая женщина.
Ее кожа была почти серого оттенка. Лицо казалось намного старше моего. Конечности длинные и тонкие.
Она лежала на боку на мягком мате, который покрывал почти каждый дюйм комнаты; ее тело было осторожно сложено, будто она старалась занять меньше места ради меня.
Наши глаза встретились ровно, когда я вошел.
Я упал на колени и разрыдался.
Ужас, горе и все то, что так долго было скрыто внутри, хлынуло наружу разом – сокрушительно и беспощадно.
Огромные пальцы потянулись ко мне – невероятно большие – обхватили и осторожно притянули к ней. Меня окутало тепло, глубокое и ровное, и дрожь постепенно начала утихать.
– Ты убила ее, – всхлипывал я. – Ты ведь это сделала?
Она тихо загудела.
– Почему? Почему ты это сделала? – слова рассыпались на выдохе.
Она бережно отвела волосы с моего лба.
Плач перешел в тихие, прерывистые всхлипы.
– Почему ей было все равно? – прошептал я. – Почему она заставляла меня голодать? Почему она причиняла мне боль? Я был всего лишь ребенком.
Ее тепло не исчезало. Дыхание оставалось медленным и ровным.
Я уснул.
А проснулся, уже в постели.
Напротив меня, в кресле, сидела маленькая старушка.
Взгляд ее был отсутствующим, будто часть души блуждала где-то далеко. И все же она смотрела на меня – пристально и терпеливо.
Мы все еще были наверху. Огромный мат все так же лежал на полу. Кровать была втиснута в небольшой угол комнаты, словно ее поставили туда специально для меня.
– Кто вы? – спросил я. – Что это было за существо?
Она не ответила. Вместо этого ее взгляд переместился на что-то рядом со мной. Я проследил за ее глазами и увидел на матрасе сложенную записку. Я взял ее дрожащими руками.
Я проклята ростом и голодом.
Но я защищаю.
Милый маленький мальчик
холодный и голодный.
Я несу тебя к звездам,
туда, где она не достанет.
Потеряла себя, когда забрала ее.
Но она больше не причинит тебе боли.
Прости меня. Пожалуйста
***
Дома, я наконец попросил дядю рассказать мне правду.
Я всегда знал, что с моей матерью случилось нечто ужасное. Но были детали, связанные с тем событием, которые, как мне кажется, в глубине души я никогда не хотел знать.
Но теперь я чувствовал себя сильнее. Я был готов.
Сначала он показал мне фотографии.
На них я был маленьким мальчиком. Длинные и всклокоченные волосы. Грязная, рваная по швам одежда.
Все мое тело было покрыто сетью синяков. И порезов. И следов от ожогов.
В конечном счете, узнавать оказалось особо нечего. Кроме того факта, что моя мать была монстром.
И когда однажды ее нашли в лесу полусъеденной – случай, который быстро признали нападением животного, – люди назвали это кармой, узнав, что она со мной вытворяла.
Я продолжал навещать Рамону.
Расчесывал ей волосы и ухаживал за ней, когда она была маленькой старушкой. Ложился рядом и слушал ее напевы, когда она становилась кем-то другим…
***
Я записал все это, потому что, в отличие от моей матери, Рамона заслуживает того, чтобы о ней помнили.
Я никогда не мог никому о ней рассказать – ее убили бы или забрали.
Но мне нужно было, чтобы кто-то знал.
Рамона, возможно, и была монстром, но это не ее вина. Даже когда она теряла контроль, все сводилось к инстинкту защиты.
Когда она умирала, я уснул, держа ее за огромную руку. А когда проснулся – рядом никого не было. Она ушла.
И хотя она там больше не живет, хотя в доме больше никого нет, я все равно возвращаюсь, чтобы косить ее газон.
И иногда, когда работа закончена, я задерживаюсь до тех пор, пока ночь не поглотит небо. Поднимаю голову вверх…
…всматриваюсь в созвездия, и мне почти кажется, что я медленно поднимаюсь над крышей дома.
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.