Я родилась в эпоху коммунизма, в семье, где Бога не было. Ни в шкафу, ни на полке, ни в разговорах. Но я научилась говорить с Ним раньше, чем научилась говорить с людьми.
Вот эта история.
В наш дом часто приходил деда Федя — второй муж бабушки. Он был верующим. По-настоящему. Не как те, кто носит крестик под рубашкой «на всякий случай», а так, что это чувствовалось даже в том, как он молчит. У него была лысина, похожая на купол церкви, и шишка на лбу — я почему-то была уверена, что там сидит маленький ангел и пытается вырваться наружу. По воскресеньям они с бабушкой исчезали туда, где пахло ладаном и тишиной.
Папа не верил. Совсем.
У него были на то причины. Три войны. Три вида тифа. Три операции на желудок. Гангрена обеих ног — это всё досталось его отцу. И папа смотрел на единственную в доме икону — она просто лежала на полке, никому не нужная, — и ничего не чувствовал. Только глухую злость. «Если Бог есть, — говорил он, — почему столько боли?»
И они с дедом Федей спорили. Часами. За столом, пока остывал чай. Спорили так, как спорят только русские мужики: громко, с надрывом, но без злобы. Слова бились друг о друга, как чашки в тесном шкафу.
А я сидела на табуретке и слушала.
И в какой-то момент поняла сама: Бог есть. Просто он не там, где его ищут взрослые. Они тычут пальцем в небо, спорят за стухшим чаем, доказывают друг другу то, что можно только почувствовать.
Мой Бог жил на потолке.
Там, где должны были висеть иконы, но их не было. Днём он уходил на работу в другой угол — туда, где пятно от сырости складывалось в чей-то профиль. Я с ним разговаривала. Просто так. Как с другом, которого не видишь, но знаешь, что он рядом. В комнате было тесно, нас там жило много, но у потолка было моё место. И Его.
Дядя Федя носил с собой толстую тетрадь. Потрёпанную, в клеёнчатой обложке, исписанную чудесами. Он зачитывал их папе — как доказательство. Одна история вошла в меня так глубоко, что я помню её до сих пор. Словно не читала, а прожила.
В ней девушка вышла замуж. А свекровь её возненавидела. За что — не сказано. Может быть, ни за что. В таких историях причина не важна, важна только боль. Когда родился ребёнок, свекровь выгнала невестку. И отрезала ей руки. Чтобы та никогда не смогла обнять своё дитя.
Безрукая мать пошла по дороге. Ребёнок был привязан к телу — держать его было нечем. Она хотела пить. Увидела колодец. Наклонилась. И ребёнок выскользнул. Упал в воду.
Она закричала небу: «Боже, дай мне руки! Спаси моего сына!»
И Бог дал. Чудо случилось. Руки выросли. Она спасла мальчика.
Я не знаю, поверила ли я тогда буквально. Но что-то во мне перевернулось навсегда. Я вдруг увидела: жизнь — это не ровная дорога. Это путь, полный ям и острых камней. И не всем на этом пути светит солнце. Не всех любят. Не всех обнимают.
Я пошла в свой угол. К своему Богу на потолке. И попросила.
Я не просила за всех. Я не была святой. Я была маленькой девочкой, которая только что поняла: мир может быть жестоким. И я сказала Ему тихо, чтобы никто не слышал:
— Сделай так, чтобы меня миновала тяжёлая судьба. Я знаю, что всем не может повезти. Но пусть повезёт мне.
Откуда у ребёнка такая мысль — просить только за себя? Сейчас я понимаю: это был не эгоизм. Это был страх. Предчувствие, что кому-то рядом достанется то, что я пронесла мимо себя.
Моя сестра.
Когда я вспоминаю ту молитву, меня накрывает. Потому что Бог меня услышал. Все трудности, все острые камни — они достались ей. А я шла по жизни так, будто кто-то держал надо мной зонт. С детства. И всегда. Я не умела спотыкаться. Я не знала, что такое падать.
Годы спустя я сидела в кабинете у терапевта. И плакала. Я сказала ей то, что носила в себе столько лет:
— Я любимица Бога. А сестра…
Она не перебила. Она смотрела на меня долгим взглядом. Тем взглядом, каким смотрят люди, которые знают, что правда сложнее, чем кажется. Которые уже видели такие слёзы. И знают, что за ними — не то, что на поверхности.
— А ты уверена, — спросила она, — что быть здоровой, сильной, тащить на себе детей, родителей, сестру, быть той, на ком держится род — это легко?
Я замолчала.
— Кому из вас тяжелее — ещё вопрос, — добавила она.
В комнате стало тихо. Так тихо, что я услышала, как бьётся моё собственное сердце. И вдруг я поняла, что всё это время смотрела не туда.
Может быть, Бог действительно дал мне не лёгкую судьбу. Может быть, он дал мне силы не замечать, какая она тяжёлая. А сестре… сестре он дал другую ношу. И кто скажет, чья тяжелее? Кто измерит? Чью боль взвесят на весах, а чью — нет?
Мы все идём по своей дороге. И каждый несёт свой крест. Свою травму. Свою печаль. Своё чудо.
Я до сих пор иногда разговариваю с Богом. Теперь я прошу не только за себя. Я прошу за всех близких и дальних, живых и мёртвых. За сестру, которая, может быть, платит по счетам моей детской молитвы.
Но Бог, кажется, только улыбается.
Он знает то, чего не знаю я.
Что в той истории с безрукой девушкой чудо было не в том, что она получила руки обратно. А в том, что она не перестала любить и верить, даже когда ей отрезали всё, чем можно обнимать.
И что, может быть, я всю жизнь молюсь не о том. И зонт надо мной — не награда. И тяжесть моей сестры — не расплата.
А что-то совсем другое.
Что — я узнаю не скоро. Может быть, никогда.
Но Бог улыбается. И я учусь улыбаться вместе с Ним.
Продолжение последует, если отзовётся в ваших сердцах.