Норвежский лейтенант Гарри Линдстром прибыл в Мурманск тем же транспортом, что и русские, и потом охотно рассказывал англичанам, что весь день 7 ноября слышал автоматные очереди со стороны порта.
История звучала убедительно и обошла десятки западных книг о «кровавом Сталине».
Вот только Линдстром забыл уточнить одну деталь, которая всё меняла, потому что седьмого ноября в Мурманске стреляли в небо, так как в Советском Союзе праздновали годовщину революции.
Рассказ Линдстрома подхватил Николай Толстой в своих «Жертвах Ялты», а следом историки Геллер и Некрич, которые уже без всякой оглядки написали, что с репатриантами расправлялись прямо в доках.
Часть бывших советских пленных, доставленных в Мурманск на английских судах, была, по их словам, уничтожена НКВД тут же у причалов, и ссылались они опять на того же Толстого.
При этом сам же Толстой в той же книге (видимо, не перечитав начало, когда писал конец) упомянул, что прибывших встречали торжественно, с флагами и речами.
А ведь и правда, читатель, кому тут верить, если автор сам себе противоречит через двадцать страниц?
А началось всё летом сорок четвёртого, когда англичане стали разбирать пленных, захваченных после высадки в Нормандии. Среди немецких солдат обнаружились люди, которые по-немецки не понимали ни слова.
— Откуда ты, солдат? - спрашивал через переводчика британский офицер.
Парень в серо-зелёном мундире мял пилотку и бормотал по-русски, что из-под Смоленска, что в плен попал в сорок втором, что есть хотелось, вот и записался.
Англичане, надо отдать им должное, не стали ничего решать втихаря. Иден доложил вышестоящему начальству, кабинет связался с Москвой, и начался тот особый дипломатический торг, в котором обе стороны делают вид, будто речь идёт о пустяке. Русских пленных отделили от немцев и разместили в отдельных лагерях, опросили и выяснили, что многие из них вовсе не против вернуться.
В конце октября сорок четвёртого два транспорта приняли на борт без малого десять тысяч человек и взяли курс на Кольский залив.
Плыли шесть суток, и все эти шесть суток на палубах не утихали разговоры.
Люди знали статью 193 Уголовного кодекса наизусть (а кто не знал, тому объяснили грамотные соседи), и статья эта предусматривала за переход военнослужащего на сторону противника в военное время единственную меру наказания: смертную казнь с конфискацией имущества.
Ни «смягчающих обстоятельств», ни десяти лет вместо пули. Как потом зафиксировал историк Земсков, среди репатриантов ходили разговоры, что с ними расправятся прямо на мурманской пристани.
Шестого ноября корабли ошвартовались в порту. Мурманск в тот год выглядел скверно, город на три четверти выгорел от немецких бомбардировок, и даже портовые причалы казались обугленными. На берегу ждали офицеры СМЕРШа, санитарные машины и конвой. Почти десять тысяч человек спустились по трапам, построились в колонну и замерли.
А дальше произошло то, чего не ожидал никто.
Что было дальше, мы знаем из архивов, которые изучил историк Земсков.
«Никаких "чёрных списков" не существовало, это миф», - написал он позднее, и цифры из фонда 9526 ГАРФа подтверждают каждое слово.
Из почти десяти тысяч человек контрразведка задержала восемнадцать, причём допрашивать, а не уничтожать. Ещё восемьдесят одного, еле державшегося на ногах, увезли в мурманские госпитали, а всю остальную колонну погрузили в теплушки и отправили по двум адресам, часть в Таллинн, в проверочно-фильтрационный лагерь, часть в карельский Зашеек. Живыми, подчеркну, потому что это важно, живыми.
На причале, как описывает Земсков, представители властей объявили строю, что правительство их простило и что к уголовной ответственности за измену никто привлекаться не будет. Люди стояли и не верили собственным ушам.
— Товарищи, вы возвращаетесь на Родину, - говорил офицер, а колонна молчала.
Кто-то снял шапку, кто-то отвернулся. Слово «товарищи» они не слышали три года.
Спустя ровно пять дней произошло нечто, окончательно выбившее почву из-под привычной версии.
Одиннадцатого ноября центральные газеты опубликовали интервью генерал-полковника Голикова, человека, который всего месяц назад получил под начало громоздкую машину по возвращению советских граждан домой.
Голиков говорил прямым текстом:
Родина помнит своих людей, оказавшихся в немецком рабстве, и примет их как сыновей. И продолжал: даже граждане, совершившие под давлением оккупантов поступки во вред СССР, не понесут наказания? но только если, вернувшись, докажут делом, что заслуживают прощения.
Текст этого интервью размножили огромным тиражом, перевели на несколько языков и сбрасывали листовками с самолётов прямо на бараки лагерей для перемещённых лиц.
Ну и скажите мне теперь, читатель, куда в эту картину втиснуть расстрелы у причалов? Где тут «кровавая баня»?
Но давайте разберёмся, почему Кремль проявил такую неожиданную мягкость.
Корни этого решения уходили ещё в сентябрь сорок третьего, когда Берия и Меркулов подписали директиву, о которой на Западе предпочитают не вспоминать.
Документ за номером 494/94 разделил всех коллаборационистов на две категории, на тех, кто запачкал руки кровью, и тех, кто просто выжил.
Первых продолжали арестовывать, вторых ставили в один ряд с обычными вышедшими из окружения бойцами, проверяли и, коли ничего не находили, отпускали.
А не находили, как показывают таблицы Шахтинского проверочно-фильтрационного лагеря, у подавляющего большинства, из 2 329 проверенных коллаборационистов 88 процентов прошли фильтрацию благополучно.
Дюков, разбиравший эту математику подробно, сформулировал: большинство этих людей пошло служить врагу не по убеждению, а потому что в гитлеровских лагерях стоял выбор, немецкая форма или голодная смерть.
А те самые мурманские репатрианты тем временем сидели за колючей проволокой проверочно-фильтрационных лагерей месяц за месяцем, больше года, и ждали, пока Москва наконец определится с их участью.
Определились в августе сорок пятого: вышло постановление ГКО, людей построили на лагерном плацу, и офицер развернул бумагу, от которой у строя подкосились колени.
— Всем вам, сволочам, как изменникам Родины полагалось одно наказание - высшая мера с конфискацией имущества.
Офицер выдержал паузу, кто-то в заднем ряду, говорят, осел на землю.
— Но Родина-мать проявляет к вам снисхождение и ограничивается спецпоселением сроком на шесть лет.
Уж вы мне поверьте, читатель, человеку, которого по букве закона следовало поставить к стенке, дали шесть лет поселения без вышек и колючки, без конвоя и лагерного режима.
Признаюсь, когда я впервые прочитал эту формулировку у Дюкова, то перечитал дважды, потому что она совершенно не укладывалась в привычную картину сталинского террора.
Спецпоселенцы-«власовцы» (так записывали всех, кто сотрудничал с врагом) работали на промышленных предприятиях, получали зарплату, могли свободно ходить по городу и даже ездить в соседние населённые пункты.
Единственное, что их отличало от вольных граждан, это обязанность раз в неделю отмечаться в комендатуре. Позже отметки стали ежемесячными, а потом их и вовсе отменили.
К 1 января 1953 года на учёте оставалось 56 746 спецпоселенцев этой категории, а 93 446 человек к тому времени уже вышли по отбытии срока. Земсков приводит и другую красноречивую цифру.
Всего в категорию «власовцы» попало 148 079 человек, и подавляющее большинство из них покинуло спецпоселение живыми и здоровыми.
Хрущёвская амнистия пятьдесят пятого года окончательно закрыла вопрос, бывшие спецпоселенцы получили новые паспорта и начали жизнь с чистого листа, правда, с ограничениями, в Москву, Ленинград, Киев и пограничные области их не пускали (что, по совести говоря, было скорее формальностью, чем наказанием).
И ещё одна подробность, которая переворачивает привычную картину с ног на голову.
Часть таких же точно бывших советских солдат в немецкой форме угодила в плен к французам. Казалось бы, Франция, колыбель свободы, права человека и прочая.
Но записки советского дипломата, работавшего с французским ведомством по делам военнопленных, рисуют совсем другую картину. Париж собирался судить наших «власовцев» как военных преступников по французским законам, а французский суд для людей, воевавших на стороне немцев, означал в лучшем случае каторгу, а в худшем, и весьма вероятном, гильотину.
«Для самих власовцев передача СССР являлась подлинным спасением», - констатировал Земсков.
Вот так... Человек надевает немецкую форму, чтобы выжить в лагере. Попадает в плен к французам, которые хотят отправить его на эшафот за то, что он воевал на стороне немцев (и их можно понять, у французов с немцами свои счёты).
Его передают Сталину, которого на Западе считают палачом, и Сталин вместо приговора отправляет его валить лес в Карелию на шесть лет, а потом отпускает.
И всё бы ничего, да только через тридцать лет какой-нибудь норвежский лейтенант расскажет, что в Мурманске слышал стрельбу, а через пятьдесят лет эту стрельбу запишут в учебники как доказательство массовых расправ. И поди потом объясни, что стреляли в честь праздника.