Лена пришла в понедельник в половину восьмого — на сорок минут раньше первого урока. Поставила термос на подоконник, разложила карточки со слогами и стала переставлять парты. Рома Синицын не мог сидеть у окна: любое движение за стеклом выбивало его на час. Не ближе трёх метров к двери: выход должен быть виден, но недостижим. Не рядом с Лёшей Комаровым: тот громко смеялся, а Рома после громкого смеха кричал сам — долго и без слов.
Директор сказала ей об этом в пятницу, в три часа дня. Без предупреждения.
— Елена Сергеевна, с первого сентября у вас в классе будет Синицын. Аутизм. Тьютора пока нет, ищем. Вы справитесь.
Лена не ответила сразу. Посмотрела в окно, где у ворот школы мамы разбирали детей. Потом сказала:
— Хорошо, Марина Александровна.
Семнадцать лет она так отвечала. Хорошо. Справлюсь. Придумаем.
Первый день прошёл почти нормально. Рома сидел на последней парте в левом ряду, спиной к классу, лицом к стене — это оказалось для него правильным. Он раскладывал счётные палочки. Не мешал. Другие дети его не замечали, что тоже было пока нормально.
На перемене Лена успела выпить полтермоса и перепроверить расписание. Тьютора по-прежнему не было.
Во вторник в чат класса написала Оксана Привалова, мама Кристины.
«Добрый день. Слышала, что в наш класс взяли особого ребёнка. Это правда? Кто-нибудь знает подробности?»
Лена читала это в учительской, между вторым и третьим уроками. Телефон лежал в кармане фартука, она его не доставала весь день.
К вечеру в чате было сорок два сообщения. Она прочитала их все, стоя в прихожей в пальто.
«А как это повлияет на учёбу других детей?»
«Он опасен?»
«Моя Соня боится резких звуков, она же будет в стрессе каждый день.»
«Это же не инклюзивная школа, почему нам не сказали?»
«Я не против особых детей, но, согласитесь, для них должны быть отдельные классы.»
Последнее написал Игорь Берёзкин, папа Артёма. Он всегда писал так — аккуратно, с запятыми и «согласитесь». Это было хуже, чем прямая грубость.
Лена сняла пальто, повесила на крючок. Прошла на кухню, поставила чайник. Написала в чат:
«Добрый вечер. Рома Синицын — ученик нашего класса. Я готова ответить на вопросы в пятницу после уроков, если вы хотите прийти лично.»
Больше не открывала приложение до утра.
Пятница была плохой.
На третьем уроке — математика, счёт до двадцати — Лёша Комаров уронил пенал. Металлический, с магнитной крышкой, он грохнул как выстрел. Рома вскочил, опрокинул стул и начал кричать. Не слова — просто звук, высокий и непрерывный. Дети замерли. Кто-то заткнул уши. Маша Голикова заплакала.
Лена дошла до Ромы за три секунды. Опустилась рядом с ним на корточки — не трогала, не говорила «успокойся». Просто была рядом. Счётные палочки высыпались на пол. Она начала их собирать — медленно, одну за другой, вслух считая.
— Один. Два. Три.
На «семь» Рома замолчал. На «четырнадцать» сел на пол рядом с ней. На «двадцать» взял палочку из её руки и положил в кучку.
Двадцать четыре ребёнка смотрели на них с Ромой, сидящих на полу между партами. Лена подняла голову. Встретилась глазами с Пашей Соловьёвым — отличник, серьёзный, в очках.
— Паша, продолжи считать. С двадцати одного.
Паша набрал воздух и сказал:
— Двадцать один.
На встречу в пятницу пришли восемь родителей. Лена расставила стулья кружком — так было в прошлом году, когда разбирали конфликт между третьим «А» и третьим «Б». Тогда помогло.
Игорь Берёзкин сел прямо напротив неё, нога на ногу. Положил телефон на колено — видимо, на запись.
— Елена Сергеевна, мы понимаем, что это не ваше решение. Но двадцать восемь детей — это большой класс даже без особых обстоятельств. Как вы планируете справляться?
— Я справляюсь, — сказала Лена.
— Пока было два дня.
— Уже шесть.
Берёзкин кивнул. Не извинился.
Оксана Привалова сидела сбоку, мяла телефон в руках.
— Я не хочу ничего плохого Роме. Правда. Но моя Кристина вернулась в пятницу и сказала, что боится идти в школу. Что она теперь боится уронить что-нибудь.
Лена посмотрела на неё. Оксана не притворялась — она была напугана. По-настоящему. За дочь.
— Кристина сделала правильно, что испугалась, — сказала Лена. — Она увидела, что человеку плохо. Это хорошая реакция. Я поговорю с ней отдельно, если вы разрешите.
Оксана кивнула. Берёзкин что-то написал в телефон.
Потом встала Ирина Дмитриевна Полунина — тихая, в сером свитере, мать двойняшек из второго ряда.
— Елена Сергеевна, — сказала она, — мои Серёжа и Никита вчера вечером попросили передать вам конфету. Говорят, вы сегодня не обедали.
Лена не сразу поняла. Потом поняла.
Дети видели. Видели, что она весь день не уходила из класса, ела бутерброд стоя у доски, не выходила на перемену. Видели — и рассказали дома.
— Спасибо, — сказала Лена.
В горле что-то сцепилось. Она сглотнула.
— Давайте поговорим о том, что вы можете сделать, — сказала она, и голос стал ровным. — Не я. Вы.
Тьютора дали через месяц. Молодой парень, Антон, педагогический второй год. Он приходил с утра, садился рядом с Ромой, знал три приёма снятия стресса. Этого было мало и этого было достаточно.
В октябре Берёзкин написал директору письмо с требованием перевести Рому в специализированный класс. Директор показала письмо Лене. Лена прочитала. Положила на стол.
— Что вы ответите? — спросила Марина Александровна.
— Это ваше решение, — сказала Лена.
— Я спрашиваю ваше мнение.
Лена посмотрела в окно. Во дворе Рома стоял у забора и смотрел на берёзу. Антон стоял рядом, чуть позади, и тоже смотрел на берёзу. Просто стояли.
— Рома второй месяц в классе, — сказала Лена. — На прошлой неделе Паша Соловьёв объяснил ему, как держать ручку. Они оба старались. Паша — объяснить. Рома — понять. Я не знаю, что вы ответите Берёзкину. Я знаю, что видела.
Директор взяла письмо и убрала в ящик стола.
В ноябре Маша Голикова — та, что плакала в первый раз — подошла к Роме на перемене и положила рядом с ним счётную палочку. Просто положила и отошла. Рома посмотрел на палочку. Потом на Машу. Взял палочку.
Лена видела это из дверей класса.
Она не сказала об этом никому. Не написала в чат. Не рассказала на педсовете. Просто взяла термос и пошла делать чай.
В декабре, за неделю до каникул, родители собрали подарок учителю. Берёзкин тоже скинулся. Лена это знала, потому что Ирина Дмитриевна шёпотом сказала ей об этом в коридоре — не как донос, а как новость, от которой немного легче.
Подарок был набором чашек. Лена поставила одну на подоконник, рядом с термосом.
Утром, в последний день перед каникулами, она пришла за сорок минут. Поставила чашку. Налила чай.
Рома пришёл в числе первых. Снял куртку, повесил на крючок — с третьей попытки, как всегда. Прошёл к своей парте. Сел спиной к классу.
Достал счётные палочки.
Лена посмотрела на него, на чашку на подоконнике, на пустые ещё парты.
Открыла журнал и начала новую страницу.