В понедельник Андрей Николаевич вернулся в школу и увидел, что его кабинет занят химичкой.
Не то чтобы она его захватила. Просто за время болезни директор Тамара Федосеевна переставила расписание, и теперь Лариса Сергеевна вела здесь семиклассников по пятницам с первого по четвёртый. Андрей Николаевич зашёл, поздоровался, забрал со стола журнал — Лариса Сергеевна кивнула, не обернувшись. За партами сидели двадцать три человека и смотрели на него как на нового ученика.
Он прошёл в учительскую, открыл журнал девятого «б» и начал считать.
Сентябрь, октябрь — его. Ноябрь — пропущен полностью. Декабрь: первые две недели ведёт Галина Юрьевна, потом Евгений Петрович, потом снова Галина Юрьевна, потом — пусто, три урока без записи. В конце декабря появился его почерк — слабее обычного, неровнее.
Он сел и написал на листке три числа. Шесть тем из раздела «Грамматика». Чтение и анализ текста. Сочинение по образцу. Итого: тридцать два урока. До ОГЭ — двадцать одна неделя.
Листок он сложил вдвое и убрал в карман.
Тамара Федосеевна зашла в учительскую в половине второго. Увидела его, сказала: «О, выздоровел, хорошо», налила себе чаю и уже уходила, когда он спросил:
— Кто вёл мои классы?
— Галина Юрьевна больше всего. Потом Евгений Петрович взял несколько. Ну и там... по ситуации.
— По программе они сейчас где?
Тамара Федосеевна поставила кружку.
— Андрей Николаевич, они не отстали. Дети занимались.
— Они не отстали, — повторил он. — Тамара Федосеевна, у меня в девятом «б» ОГЭ в мае. Я посчитал — программа пройдена на две трети. Треть не пройдена.
— Ну, значит, пройдёшь быстрее.
Она вышла.
Он посидел минуту, потом встал, надел пальто и поехал домой. За окном автобуса мелькали поля — серые, ровные, как страницы без букв. Ему было сорок три года, он работал в этой школе восемнадцать. Ни разу не брал больничный больше чем на неделю. В ноябре скорая забрала его прямо с урока — дети потом рассказывали, что он дописал предложение на доске и только потом сел.
Жена Вера встретила его в коридоре, посмотрела на лицо и не спросила ни о чём.
Он прошёл на кухню, достал листок с числами и положил на стол.
Утром он пришёл в школу в семь тридцать. Распечатал кодификатор ОГЭ и сел рядом с журналом. Стал отмечать: что пройдено, что нет, что пройдено, но плохо — наскоро, чужими руками, без отработки.
Галина Юрьевна зашла в учительскую в восемь, увидела его пометки и остановилась.
— Я старалась, — сказала она.
— Я знаю, — сказал Андрей Николаевич.
— У меня своих тридцать шесть часов в неделю. Я ещё и ваши...
— Я знаю, Галина Юрьевна.
Она помолчала.
— Они пассивное причастие не понимают. Я раза три объясняла — не идёт.
— Спасибо, — сказал он.
Она ушла, и он добавил пассивное причастие в свой список. Отдельной строкой.
Девятый «б» вошёл в кабинет на второй урок шумно — кто-то уронил рюкзак, кто-то смеялся над чем-то своим. Андрей Николаевич стоял у доски и ждал. Они увидели его и сделались тише. Не сразу — постепенно, как убавляют звук.
— Андрей Николаевич, вы выздоровели? — спросила Соня Кривцова с первой парты.
— Выздоровел.
— А вы долго болели.
— Месяц.
— Страшно, наверное, было?
Он посмотрел на неё. Соня была отличница, отвечала всегда ровно, без лишнего. Сейчас смотрела прямо — серьёзно, не из вежливости.
— Страшно, — сказал он. — Немного.
Открыл журнал и начал урок.
Через три дня он понял, что они не знают не только пассивное причастие. Они не знали модальные глаголы так, как надо для экзамена. Conditionals — знали теорию, но в задания не переносили. Сочинение — писали на четыре абзаца, без связок, без структуры. Словарный запас — уровня седьмого класса, хотя должен был быть уровня восьмого как минимум.
Он снова достал листок. Дописал. Перечеркнул. Написал заново.
Тридцать два урока до ОГЭ. Двадцать тем, которые нужно закрыть или закрыть заново. Это значит — полторы темы в урок. Плюс повторение. Плюс практика. Плюс три пробных варианта минимум.
Он сложил листок и убрал в стол.
В пятницу после уроков он попросил остаться желающих — сказал, будут дополнительные занятия, раз в неделю, по четвергам. Пришло одиннадцать человек из двадцати трёх. Остальные, объяснила ему Соня, либо в секциях, либо далеко живут — последний автобус в Орловку в шесть.
Он подумал и перенёс на вторник в пятнадцать тридцать.
Пришло восемнадцать.
Тамара Федосеевна остановила его в коридоре.
— Андрей Николаевич, у вас дополнительные занятия не оформлены.
— Я оформлю.
— Оплаты нет. Нет ставки.
— Я знаю.
— Ну и зачем тогда?
Он посмотрел на неё. Тамара Федосеевна была директором двенадцать лет. Она не была плохим человеком. Она была человеком, который умеет считать часы и ставки, потому что иначе в этой школе не выжить.
— У меня девятнадцать человек сдают экзамен в мае, — сказал он. — Если не закрыть программу, они не сдадут.
— Это их выбор, — сказала она спокойно. — И их ответственность.
Он не ответил. Просто кивнул и пошёл на урок.
Потом, вечером, он сидел на кухне и думал, что она права. По-своему — права. Он болел. Программу не прошли. Это не его вина. Он может работать в штатном режиме, закрыть то, что успеет, и дальше — как получится. В конце концов, ему сорок три, у него давление и больное плечо, и месяц в больнице он не выбирал.
Вера поставила перед ним чай и ушла, ничего не спросив.
Он взял листок из кармана пальто — тот же, первый, со сложенными краями. Развернул.
Три числа. Тридцать два урока. Двадцать тем. Девятнадцать человек.
Убрал в карман снова.
В феврале случилось то, чего он не ждал.
Прямо на дополнительном занятии Митя Лаврентьев — молчаливый, всегда сидевший у окна, в основных оценках имевший тройку с натяжкой — вдруг решил всё задание на conditionals. Без ошибок. Все три типа.
Андрей Николаевич проверил. Потом проверил ещё раз.
— Ты сам? — спросил он.
— Сам, — сказал Митя. Не обидевшись — просто констатируя.
— Покажи, как думал.
Митя объяснил. Немного неловко, с паузами — но правильно, по существу. Он понял логику.
Андрей Николаевич поставил ему пятёрку в журнал дополнительных занятий — той тетради, которую он вёл сам, неофициальной.
— Андрей Николаевич, — сказал Митя, пока остальные шуршали тетрадями, — а вы правда в ноябре чуть не умерли?
— Неправда, — сказал Андрей Николаевич.
— Ну а говорят.
— Мало ли что говорят.
Митя кивнул серьёзно, как будто принял это к сведению.
В марте он сдал первый пробный вариант на «четыре». Настоящую четыре, не натянутую.
В апреле Андрей Николаевич сидел над стопкой тетрадей в одиннадцать вечера. Болело плечо. Вера давно спала. За окном ничего не было — темнота, снег уже сошёл, но трава ещё не выросла, промежуток, когда земля пустая и ровная.
Он проверил последнюю тетрадь. Соня написала сочинение на две страницы — со связками, со структурой, с живыми примерами. Не идеально, но живо.
Он закрыл тетрадь, встал, выпил воды.
На холодильнике магнитом было прикреплено расписание на май. Там, красным, стояло: 19.05 — ОГЭ английский.
Он подошёл, посмотрел на дату.
Потом снял с холодильника листок — тот первый, со сложенными краями. Три числа. Тридцать два урока. Двадцать тем. Девятнадцать человек.
Положил его на стол. Поставил сверху кружку с недопитым чаем.
И пошёл спать.