Екатерина стояла посреди маминой спальни и складывала в коробку постельное бельё. Здесь до сих пор пахло мамиными любимыми духами с нотками сирени. Прошло всего три дня после похорон.
В коридоре щёлкнул замок. Дверь открылась, и в квартиру вошла Людмила. В одной руке она держала контейнер с домашними котлетами, другой стягивала с шеи шарф.
— Катюш, я еды принесла. Ты же совсем не готовишь, исхудала, — старшая сестра прошла на кухню, по-хозяйски загремела тарелками. — Давай, мой руки. Поедим, поплачем. Я помогу тебе вещи разобрать.
Катя выдохнула, отложила наволочку и пошла на кухню.
Люда всегда была такой.
Энергичной, заботливой. Именно она три года назад взяла на себя первый удар, когда маме поставили диагноз. Екатерина тогда жила в Мюнхене, работала переводчиком в крупной фармацевтической компании, строила карьеру. Мама строго-настрого запретила сестре ей рассказывать. Не вздумай срывать девку с места, — говорила она.
— Спасибо, Люда. Я бы без тебя не справилась, — Катя обняла сестру.
Людмила обняла в ответ.
— Катенька, — Люда отстранилась и посмотрела в глаза с искренним сочувствием. — Я подумала. Машке моей через месяц экзамены сдавать. Дома у нас дурдом, младшие орут, ей нужна тишина. Пусть она пока здесь, в маминой квартире, поживёт? Подготовится спокойно. Тут же всё равно сейчас никто не живёт.
Катя замерла с вилкой в руке.
— Люда, я, вообще-то, здесь живу. Я же никуда не уезжаю.
— Ну да, пока не уезжаешь, — сестра мягко улыбнулась. — Но тебе же надо возвращаться к своей жизни в Германию твою.
Катя промолчала.
В груди ворочалось тяжёлое чувство вины. Она узнала о болезни матери только три года назад, когда соседка не выдержала и позвонила ей втайне от всех. Катя прилетела через три дня. И весь последний год не отходила от маминой постели. Но вина за те первые два года отсутствия никуда не делась. Люда била прямо в неё, сама того не замечая или замечая?
Вечером, проводив сестру, Катя вышла во двор выбросить мусор. На лавочке у подъезда сидела Тамара Ивановна. Соседка с первого этажа, с которой мама дружила последние двадцать лет.
— Здравствуйте, Тамара Ивановна, как ваше давление? — спросила Катя, останавливаясь рядом.
Пожилая женщина посмотрела на неё поверх очков.
— Давление в норме, Катенька. А вот ты бледная, сестра приходила?
— Да, котлет принесла, помогает.
Тамара Ивановна поправила платок на плечах, отвернулась к подъездной двери и тихо, но очень отчётливо произнесла:
— Твоя мама тебя ждала каждый день, ты знаешь это?
Катя сглотнула подступивший к горлу ком.
— Знаю, я виновата.
— Ничего ты не знаешь, — отрезала соседка. Поднялась с лавочки и, не прощаясь, зашла в подъезд.
Катя осталась стоять, эта фраза застряла в голове. Что соседка имела в виду?
Прошёл месяц, приближались сорок дней.
За это время Катя пресекла все попытки Людмилы обжить мамину квартиру. Она не пустила племянницу Машу, сославшись на то, что ей само́й нужно работать удалённо в тишине. С каждым отказом голос Людмилы по телефону становился всё более сухим и натянутым. Метод мягкого, заботливого проникновения дал сбой.
Поминальный обед решили собрать у Людмилы дома. Квартира была просторной, стол раздвинули на всю гостиную. Приехали родственники: тётя Надя из пригорода, дядя Игорь с женой, двоюродные братья. Пришла и Тамара Ивановна, села с краю, тихо ковырялась в салате.
Ели, вспоминали маму.
Алексей, муж Кати, сидел рядом и незаметно сжимал её руку под столом. Он вообще был немногословным человеком, но сейчас его присутствие было единственным, что держало Катю в равновесии.
Когда подали горячее, Людмила встала. В руках она комкала бумажную салфетку. Лицо её было бледным, глаза покраснели. Настоящая, искренняя скорбь.
— Я хочу сказать кое-что важное, — голос дрогнул. Родственники за столом затихли. — Вы все знаете, как я любила маму. Как мы все её любили. Когда вскрыли завещание... мне досталась дача и мамины сбережения, а Кате квартира.
Катя напряглась.
— Я молчала всё это время, — продолжила Людмила, глядя куда-то сквозь сестру. — Но не могу больше носить это в себе. Мама в последние дни говорила со мной и плакала. Говорила, что переживает, что написала завещание неправильно. Что хотела бы всё изменить, сделать поровну. Она не хотела Катю обидеть, но и меня... Я же была рядом все эти годы. Каждый день, а Катя...
Люда запнулась, вытирая глаза.
— Катя строила карьеру в Германии. Я не осуждаю тебя, сестрёнка. Но ты не слышала того, что мама говорила перед концом.
Над столом повисла тишина. Тётя Надя осуждающе поджала губы, глядя на Екатерину. Дядя Игорь отвёл глаза. Тамара Ивановна сидела неподвижно, глядя в свою тарелку.
Катя почувствовала, как краска заливает лицо.
Люда выставила её равнодушной эгоисткой, приехавшей на всё готовое, а себя жертвой.
Катя встала.
— Это неправда.
Людмила горько усмехнулась.
— Ты всё-таки уехала, Катя. Я не виню тебя, но ты не была рядом, когда она узнала диагноз. Не была рядом, когда началась химия. Ты не знаешь её последних желаний.
— Я была с ней весь последний год, — чеканя каждое слово, ответила Катя. — Я уволилась и жила у её кровати.
— Год — это не три года! — вдруг сорвалась Люда.
Катя развернулась.
— Лёша, мы уходим.
Муж молча встал, положил салфетку на стол, кивнул родственникам и пошёл за женой в коридор.
Вечером дома они сидели на кухне. Катя смотрела на остывший чай и нервно крутила чашку в руках.
— Она врёт, Лёш. Мама не могла такого сказать. Она была в ясном уме до последнего вздоха.
Алексей сидел напротив, слушал жену не перебивая.
— Когда мне позвонила Тамара Ивановна и сказала про диагноз... я же в тот же день билет купила, — Катя наконец-то дала волю эмоциям, голос сорвался. — Я прилетела, мама ругалась. Кричала: Я тебя не звала, зачем ты жизнь себе ломаешь, возвращайся в свой Мюнхен! А я осталась Лёш, я же на руках её держала, когда она...
Алексей встал, подошёл сзади и положил тяжёлые, тёплые руки ей на плечи.
— Я знаю, Кать. Я всё знаю, что хочешь делать?
Этот вопрос отрезвил.
Лёша не спрашивал, отдашь ли ты квартиру? Он спросил о другом. Готова ли она защищать своё право быть дочерью. Отдать долю сейчас означало бы согласиться с Людой. Признать при всех родственниках: Да, я плохая дочь, бросила маму и откупаюсь имуществом.
Страх пополз по спине.
А что, если Люда права? Что, если мама в глубине души действительно считала её отъезд предательством? Если это завещание просто формальность, а настоящая любовь досталась сестре?
Катя достала телефон. Нашла в контактах номер с подписью Тамара Ивановна.
— Здравствуйте, это Катя.
— Здравствуй, девочка, — голос в трубке звучал бодро. — Слушаю.
— Вы тогда у подъезда сказали, что мама меня ждала. А Люда сегодня при всех сказала, что мама хотела переписать завещание и отдать долю ей.
В трубке повисло долгое молчание, потом соседка вздохнула.
— Люда приходила ко мне три дня назад. Просила подтвердить её слова, если дело дойдёт до суда. Сказала, что отблагодарит.
Катя закрыла глаза. Пазл сошёлся.
— И что вы ответили?
— Я сказала, что скажу только правду, — жёстко ответила Тамара Ивановна. — Катя, Люда не остановится. Она придёт к тебе с бумагами. Когда она появится на пороге, позвони мне и скажи одну фразу: Тамара Ивановна, зайдите за солью. Всё поняла?
— Поняла, — тихо ответила Катя.
Ждать пришлось недолго.
Прошла неделя после поминок. Катя находилась в маминой квартире и разбирала книги на стеллажах, сортируя их по коробкам. Нужно было готовить жильё к ремонту.
Зазвонил телефон, на экране высветилось имя сестры.
— Привет, я мимо проезжала, зайду на пять минут? Дело есть и тётя Надя со мной, мы хотели мамин хрусталь забрать, ты же всё равно его выбрасывать собиралась.
— Заходите, — ровным голосом ответила Катя.
Она положила телефон на стол. Сбросила эсэмэску Тамаре Ивановне: За солью. Затем открыла приложение диктофона, нажала большую красную кнопку записи и сунула смартфон в карман джинсов.
Через пять минут раздался звонок в дверь, она открыла. На пороге стояла Людмила, за ней тётя Надя. Люда выглядела уверенной, в руках держала папку.
— Проходите на кухню, — Катя отошла в сторону.
Они сели.
Тётя Надя смущённо смотрела в окно, на мамин фикус. Люда положила папку на стол.
— Катя, я не хочу ссориться, — голос сестры звучал по-деловому, без слёз и надрыва, как на поминках. Сейчас она чувствовала себя хозяйкой положения. — Родственники всё знают. Я попросила знакомого юриста посмотреть наши документы. Он сказал, что судиться — это грязно и долго. Мы можем оформить всё мирно.
Люда достала несколько распечатанных листов и пододвинула их к сестре.
— Вот соглашение о добровольном выделении доли. Я прошу треть, думаю, это честно. Учитывая всё, что я сделала для мамы за те три года, пока ты строила свою жизнь. Тётя Надя здесь как свидетель того, что всё добровольно.
Катя взяла листы.
Глаза бегали по строчкам: Кадастровый номер... Соглашение сторон... Передача права собственности. Юридический, сухой текст, который должен был перечеркнуть мамину волю.
Телефон в кармане писал каждое слово.
— А если я не подпишу? — Катя подняла глаза на сестру.
Люда вздохнула, сложив руки в замок.
— Катя, давай начистоту. Ты уехала и оставила маму одну. Эта квартира моя по праву, пусть даже не по закону, и мама в глубине души это знала. Ты просто не хочешь признать, что променяла семью на деньги. Подпиши, и мы разойдёмся как цивилизованные люди. У тебя совесть будет чиста, и я получу то, что заслужила.
— Я была с ней последний год, — голос Кати не дрожал. — Держала её за руку, когда она уходила. Ты была где в ту ночь, Люда? Ах да, ты спала дома, потому что очень устала.
— Как ты смеешь... — зашипела она, подаваясь вперёд. — Я за ней утки выносила! Я...
В коридоре раздался звонок в дверь.
Тётя Надя вздрогнула, Люда замолчала на полуслове.
Катя встала, подошла к двери и открыла замок. На пороге стояла Тамара Ивановна. В руках она сжимала плотный белый конверт. Следом за ней в квартиру шагнул Алексей — он только что вернулся с работы и встретил соседку на лестничной клетке.
— Ты звала меня, Катенька, — сказала Тамара Ивановна и решительно прошла на кухню. Алексей молча встал в дверном проёме, скрестив руки на груди.
Люда нахмурилась.
— Тамара Ивановна? А вы что тут делаете? У нас семейный разговор.
— Вот именно Люда, семейный, — соседка подошла к столу. — Ты на поминках много говорила про то, что Лариса хотела переписать завещание, что она тебе жаловалась.
— Да, говорила и это правда! — Люда дёрнула подбородком.
— Ложь, — припечатала Тамара Ивановна. — Лариса знала тебя, Люда. Знала лучше, чем ты думаешь. Она видела, как ты злишься и считаешь каждую копейку, потраченную на лекарства. Она была благодарна тебе, поэтому оставила дачу и все деньги со счетов. Но она знала, что ты придёшь к Кате за квартирой.
Соседка положила белый конверт поверх соглашения о выделении доли.
— За три недели до смерти Лариса попросила меня зайти. Она написала это от руки. Сказала: Тома, если Люда начнёт говорить, что я хотела иначе, отдай это Кате при свидетелях.
Люда побледнела, глаза забегали.
— Что это? Очередные сказки?
— Читай, Надя, — Тамара Ивановна пододвинула конверт к замершей тётке. — Ты же свидетель, вот и свидетельствуй.
Тётя Надя дрожащими руками открыла конверт. Достала лист бумаги в клетку, исписанный знакомым, чуть неровным от слабости почерком. Поправила очки на носу и начала читать вслух.
Моим девочкам. Люда, если это письмо читают, значит, ты всё-таки не смогла остановиться и требуешь долю. Я пишу это в здравом уме. Я оставила тебе дом и деньги, потому что ты помогала мне три года и благодарна тебе. Но квартиру я оставляю Кате, не из жалости. А потому что она бросила свою жизнь в Германии, потеряла всё, чтобы вернуться и быть со мной. Я запрещаю тебе трогать сестру, моя воля неизменна. И я никогда, ни в один из дней, не говорила тебе обратного. Любите друг друга. Ваша мама.
Тётя Надя замолчала, положила письмо на стол и посмотрела на Людмилу. Во взгляде пожилой женщины читались шок и брезгливость.
— Так ты врала нам всем, Люда? — спросила тётка. — На поминках... врала?
Людмила стояла у стола, руки опустились. Вся её схема, построенная на образе страдалицы, рухнула за одну минуту.
И в кармане у Кати лежал телефон, на котором был записан весь процесс шантажа.
Люда открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Теперь все узнают, что она пыталась обокрасть сестру, прикрываясь выдуманными предсмертными желаниями матери.
Алексей сделал два шага к столу, молча взял синюю папку с документами из рук Людмилы и положил её на широкий подоконник, рядом с фикусом.
Он посмотрел на свояченицу сверху вниз и произнёс только одно слово:
— Уходи.
Людмила дёрнулась. Развернулась, едва не сбив стул, и вылетела в коридор. Тётя Надя, кряхтя, поднялась следом.
— Катенька, ты прости меня старую, я же не знала... — забормотала она.
— Идите тётя Надя, всё нормально, — Катя устало прикрыла глаза.
Когда за родственниками захлопнулась дверь, на кухне остались только трое. Тамара Ивановна тяжело опустилась на стул и вытерла лоб платком.
Катя достала телефон, нажала на стоп и сохранила запись. Потом подошла к столу, взяла мамино письмо и прижала его к груди. Вина, давившая на неё все эти годы, вдруг лопнула как мыльный пузырь. Мама всё видела.
Спустя полгода в квартире закончился ремонт. Катя с Алексеем переехали туда окончательно. С Людмилой они больше не общались. Сестра заблокировала её номер, не выдержав позора перед родственниками, которые после того дня перестали звать её на общие праздники. Подпишитесь на канал.