Марина три часа готовила этот ужин. Утка, два салата, торт. Хотела понравиться. К восьми вечера она поняла, что зря старалась.
Будущая свекровь пришла не есть, а делить.
— Да не мельтеши, — Антон вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. — Нормальная еда, нормальный стол.
— Для тебя всё просто. Ты их знаешь двадцать пять лет.
Он ушёл в комнату. Марина осталась у окна, глядя во двор-колодец. Прислушивалась к тишине в квартире — к скрипу паркета под его шагами, к звуку телевизора. Её квартира. Её дом.
Досталась от дяди два года назад. Старый дом на Васильевском, батареи с характером, его кресло у окна. Она сделала только ванную. Остальное не трогала.
Антон жил здесь уже полгода. За коммуналку не платил. Каждый месяц Марина сама шла к терминалу, сама вносила сумму, говорила себе: потом разберёмся. Потом.
Домофон пискнул в семь ровно.
Мать Антона Зинаида Марковна оказалась невысокой и плотной, с короткой стрижкой и тяжёлыми золотыми серьгами. Вошла первой. Остановилась в коридоре, подняла голову — и взгляд её лёг на лампочку над вешалкой.
— Перегорела.
— Знаю, давно собираюсь поменять.
— М-м.
Прошла в комнату, не спрашивая.
Юра вошёл следом. Вытер кроссовки о коврик. Потом огляделся — на полку с обувью, на счётчик на стене, на крючки вешалки. Не торопился. Марина стояла рядом и не понимала тогда, что он делает. Просто стоит человек, смотрит.
За столом разместились тесно. Зинаида Марковна взяла вилку, поддела кусочек утки.
— Ресторанное, — сказала она.
— Антон говорил, вы любите запечённое.
— Курицу люблю. Без затей.
Поставила вилку. Больше к утке не притронулась.
Юра ел молча и много. Потом откинулся, посмотрел на трубы под потолком.
— Батареи как зимой?
— Нормально грели.
— Пока, — сказал он. Негромко. Себе.
Марина не поняла и этого.
Разговор переключился на Антона. Зинаида Марковна говорила про его работу, оживлённо и тепло. Антон слушал с улыбкой человека, которому это приятно. Марина смотрела на него через стол и думала: он любит её. Всё хорошо. Просто ужин.
Чай допили быстро. Торт оказался чуть пересушен.
Зинаида Марковна сложила руки на столе.
— Марина, ты девочка неглупая. Поэтому говорю прямо. Мы с Юрой посоветовались. Антон в курсе.
Марина посмотрела на Антона.
Он смотрел в скатерть.
Что-то случилось внутри — не мысль, не слова, просто что-то сдвинулось и встало не туда. Антон в курсе. Антон в курсе. Она смотрела на него и не могла двинуться дальше этих трёх слов, они как будто заняли всё место. Он знал. Когда? Давно? А цветы тогда, в марте, и разговор про детей — это когда он уже знал или ещё нет? Нет, знал. Конечно знал.
— После свадьбы вам лучше жить у меня, — продолжала Зинаида Марковна. — Там простор. Антону привычнее, мне спокойнее. А сюда Юра со своей девушкой въедет. Ему до работы удобно будет добираться. Квартира простаивать не будет.
— Вы предлагаете отдать мою квартиру, — сказала Марина. Не вопросительно.
— Не отдать. Юра будет жить, платить за свет, за воду. По-семейному. Оформишь на Антона долю — и всё по-честному.
— Это моё жильё.
— Марина. — Зинаида Марковна произнесла её имя устало, как имя ребёнка, который снова не понял. — Антон мотается, я одна, Юре добираться два часа. Нам всем проще. Что тут обсуждать.
Юра поставил чашку на стол. Аккуратно, без звука.
— Я, кстати, уже смотрел, как тут с парковкой, — сказал он. — Нормально. И до метро пешком три минуты.
Марина посмотрела на него. Потом на Зинаиду. Потом на Антона.
— Антон. Ты что-нибудь скажешь?
Он поднял голову. В глазах было что-то виноватое и одновременно закрытое — человек, который всё решил внутри и теперь просто ждёт.
— Мама правильно говорит. Юре неудобно, это правда. Мне у мамы спокойнее было бы, честно. — Он помолчал., А здесь, паркет скрипит, батареи сама знаешь как. Оформишь долю — будет по-честному. Мало ли.
— Мало ли — это про что?
— Ну. Всякое бывает.
—Ты сидишь за моим столом, ешь мою еду, Марина говорила медленно, и объясняешь, почему должен получить часть моей квартиры. На случай если мы разойдёмся.
— Я не это имел в виду.
— Именно это.
Зинаида Марковна вмешалась:
— Антон будет вкладываться, ремонт, техника — всё деньги. Справедливо, чтобы имел основания.
— Какой ремонт. — Марина не спрашивала. — Он живёт здесь шесть месяцев. За коммуналку не заплатил ни разу. Каждый месяц я сама, молча плачу. Это тоже по-семейному?
Никто не ответил.
Антон встал. Подошёл к матери, положил руку ей на плечо.
— Ты слишком резко.
— Я задала вопрос.
Марина смотрела на него — на эту руку на плече матери, на лицо, которое за полгода выучила. Складка между бровями когда злится. Сейчас складки не было. Лицо было незнакомое, ровное, чужое.
Она встала. Подошла к вешалке. Сняла куртку Зинаиды Марковны, положила на обувницу.
— Выйдите из моей квартиры. Пожалуйста.
— Марина, ты не понимаешь, что делаешь, — Антон шагнул к ней.
— Понимаю.
— Таких вещей не прощают.
Она не ответила. Просто открыла дверь и отступила в сторону.
Они ушли. Юра последним — медленно, с достоинством человека, которого обидели незаслуженно. На площадке Зинаида Марковна что-то говорила про воспитание. Марина закрыла дверь.
Посуду убирать не стала. Просто села на кухне. За окном во дворе кто-то вешал бельё — простыня билась на ветру, прищепка никак не шла на край. Женщина внизу дёргала ткань, злилась. Потом бросила и ушла. Простыня осталась висеть так, полузакреплённая, и хлопала на ветру.
Два месяца прошли как-то. Работа, одна подруга, потом другая. Иногда садилась в дядино кресло вечером, смотрела во двор. Пусто было — не больно, просто пусто. Она ждала, когда будет хуже. Хуже не становилось.
Антон позвонил в начале третьего месяца. Она увидела имя на экране. Подождала, пока смолкнет.
На следующий день написал: Можем поговорить? Я был неправ.
Марина прочитала. Подумала про Юру — как он стоял у счётчика. Как сказал «пока» про батареи. Как спокойно, без спешки осматривал чужой коридор.
Написала: Нет.
Заблокировала номер. Встала, пошла в прихожую. Нашла в ящике лампочку — лежала там давно, с самой осени. Встала на табуретку. Вывернула старую — она была совсем тёмной, даже не тёплой. Вкрутила новую. Щёлкнула выключателем.
Свет лёг на стену, на крючки вешалки, на коврик у двери.
Она слезла с табуретки. Убрала перегоревшую. Поставила табуретку на место. Паркет скрипнул под ногами — привычно, по-своему.
Всё сделала сама.
