Сенников заметил течь в гидросистеме в шесть сорок утра, когда обходил машину перед сменой. Капля масла — маленькая, тёмная — зависла под шлангом и не падала. Он присел, потрогал пальцем. Пальец стал коричневым.
Подтекает штуцер. Давление пока держит, но при нагрузке может повести себя по-другому.
Сенников вытер руку ветошью и пошёл к Кравченко.
Кравченко стоял в дежурке, спиной к двери, и разговаривал по телефону. Говорил быстро, кивал. Сенников встал у порога. На столе лежала карта района, поверх неё — стакан остывшего чая. Кравченко обернулся, увидел его, поднял палец: одну минуту.
— Товарищ командир, — сказал Сенников, когда тот положил трубку. — По третьей машине: штуцер на гидросистеме подтекает. Небольшой, но надо бы посмотреть до выезда.
Кравченко взял стакан, сделал глоток.
— Насколько критично?
— Пока держит. Но при нагрузке — не знаю.
— Колотилов уже вызвал своих. У них там пятый этаж, — сказал Кравченко. — Понял меня? Пятый этаж. Выезжаем. На месте посмотришь, если что — доложишь.
Сенников стоял.
— Я понимаю, — сказал он. — Но если давление уйдёт в дороге или уже там...
— Серёга. — Кравченко посмотрел на него — не зло, устало. — Выезжаем. Понял?
И Сенников сказал: понял.
Вот это слово. Вот оно — «понял». Два слога, и всё.
Он вернулся к машине, вытер штуцер насухо, запустил двигатель. Давление в норме. Он смотрел на приборы и думал: ну вот. Держит. Может, и ничего.
Может, и ничего — это была его последняя мысль, которую он думал спокойно.
Колонна вышла в шесть пятьдесят две. Три машины. Сенников шёл средним. Впереди — Ломов, сзади — Федосеев. Светофоры переключали в зелёный диспетчеры, дорога была пустая, ранняя. Город ещё не проснулся толком, только хлебовозки и такси. Сенников держал руль ровно, слушал двигатель. Двигатель молчал.
На улице Строителей штуцер начал сифонить.
Не сразу — сначала просто давление чуть просело, стрелка дрогнула. Сенников увидел это краем глаза, посмотрел на приборную панель, посмотрел снова. Стрелка стояла ниже, чем должна.
Он вышел на связь.
— Командир, давление по гидросистеме падает. Метров через триста-четыреста может потерять лестницу.
Пауза.
— Сколько до объекта?
— Восемь минут.
— Идём.
Сенников отпустил тангенту. Смотрел на дорогу. Руки лежали на руле спокойно, он всегда так — чем хуже, тем спокойнее снаружи, это у него с армии. Внутри было другое.
Внутри он думал: если лестница откажет, то всё равно есть автолестница Ломова. Ломов пойдёт первым. Лестница Ломова рабочая, он проверял вчера, сам видел. Значит — ничего страшного. Он сам пойдёт с рукавами, без лестницы. Он так и скажет командиру. Там же пятый этаж, не двенадцатый.
Это называется — уговаривать себя. Он знал, что уговаривает.
Дом стоял на Чехова, угловой, старый фонд, шестидесятые годы. Дым шёл из трёх окон пятого этажа, густой, с рыжиной — горело что-то синтетическое. Во дворе уже стояли люди в пальто поверх пижам, кто-то держал собаку, кто-то кричал в телефон. На третьем этаже в окне стояла женщина и смотрела вниз.
— Там ещё люди! — крикнул кто-то из толпы. — На пятом двое, не вышли!
Сенников вышел из кабины. Гидросистема — он даже не смотрел, он знал. Можно было попробовать развернуть лестницу вручную, но не на пятый, не с таким давлением. Он подошёл к Кравченко.
— Лестница не пойдёт.
Кравченко смотрел на дом. Секунду молчал.
— Ломов! — крикнул он. — Автолестницу! Быстро!
Ломов уже разворачивался. Сенников взял рукав и пошёл к подъезду. Не потому что его позвали. Просто — пошёл.
На лестнице был дым, но не такой чтобы нельзя идти. Третий, четвёртый. На пятом дверь в квартиру была закрыта, но замок горячий — он это почувствовал через перчатку. Он ударил в дверь, ещё раз. Никто не открыл. Он ударил третий раз и дверь подалась.
Там были двое — пожилой мужчина и женщина, они сидели у окна, у самого подоконника, внизу их видели. Мужчина держал мокрое полотенце, прижимал к лицу женщины. Сенников не успел подумать ничего, только шагнул внутрь и сказал: вставайте, я здесь.
Они вышли сами. Мужчина шёл медленно, придерживал жену. Сенников шёл за ними. На третьем этаже встретил Федосеева с кислородом, передал ему стариков и вернулся. Не потому что надо было — квартиру тушили уже двое его, там справлялись. Он вернулся потому что не мог стоять внизу.
Пожар закрыли в восемь сорок. Сенников сидел на подножке машины и пил воду из фляжки. Руки не тряслись. Он специально смотрел — не тряслись.
Кравченко подошёл, встал рядом.
— Всё нормально?
— Нормально.
Помолчали. Двор потихоньку пустел. Женщина в пальто с собакой всё ещё стояла у подъезда, смотрела наверх. Собака сидела рядом и тоже смотрела наверх — непонятно зачем, ничего там уже не было.
— По штуцеру — это я, — сказал Кравченко. — Это моё решение.
Сенников посмотрел на него. Кравченко стоял прямо, смотрел на дом, не на него. Скулы чуть сжаты. Вот и всё — вот его человеческая цена за это утро: сказать вслух то, что и так понятно.
— Я знаю, — сказал Сенников.
— Поедешь в автопарк, сразу на стенд.
— Да.
Он не сказал больше ничего. Мог бы — у него было много слов, он их чувствовал, они стояли за зубами плотно, как вода за плотиной. Про «понял». Про пятый этаж. Про то, что давление падало уже в дороге и он видел, и промолчал второй раз, потому что первый раз уже сказал «понял» и обратной дороги не было.
Он не сказал этого. Убрал фляжку, встал.
Машина завелась с первого раза. Гидравлика к тому моменту потеряла почти всё давление, лестница бы не пошла точно — он это видел по приборам, ехал и смотрел. Восемь минут. Восемь минут он ехал и знал.
В автопарке его принял Митяй — механик, пятьдесят два года, двадцать восемь в пожарной охране, руки как у токаря. Залез под машину, вылез, вытер руки.
— Штуцер лопнул. Уходило помаленьку, потом резко. Надо было до выезда смотреть.
— Надо было, — согласился Сенников.
Митяй посмотрел на него. Что-то хотел сказать, не сказал. Отвернулся к верстаку.
Сенников вышел на улицу. Автопарк стоял на отшибе, за железнодорожной веткой, здесь всегда тихо. Утро уже растворилось в день, небо стало белёсым, обычным. Где-то за гаражами шёл маневровый тепловоз, дрынкал на стыках.
Он стоял и думал о том мужчине с полотенцем. Как тот сидел и прижимал ткань к лицу жены. Не кричал, не лез в окно — просто сидел и делал что мог. Мокрое полотенце. Думал, наверное, что это поможет. Может, и помогло.
Сенников достал телефон. Набрал жене — она была на дневной, но он знал, что она ответит.
— Всё нормально, — сказал он, когда она взяла трубку. — Просто так звоню.
— Хорошо, — сказала она. — Ты обедал?
— Нет ещё.
— Купи хоть что-нибудь.
— Куплю.
Он убрал телефон. Маневровый прошёл за гаражами и затих. Митяй гремел чем-то в яме. Жизнь шла.
Сенников подумал: надо было сказать «не поеду».
Не «давление падает», не «штуцер подтекает» — а вот так, прямо: товарищ командир, машина неисправна, я не поеду. Поставить точку. Пусть злится, пусть ищет замену, пусть задержится выезд на четыре минуты.
Четыре минуты.
Он знал, что в следующий раз скажет именно так. Он не знал, правда ли это.
Маневровый снова загремел где-то вдалеке. Или другой. Здесь их было несколько, они ходили весь день, туда-сюда, по одним и тем же рельсам.