Президент Академии художеств СССР, народный художник СССР, лауреат четырёх Сталинских премий Александр Михайлович Герасимов был интересная личность.
Вот как он описывал, например, работу над картиной «Заседание Совета при наркоме тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе», законченную в 1937 году. Изображаемые приезжали к нему в мастерскую в посёлок художников на Соколе на сеансы по нескольку раз, но были обстоятельства, усложнявшие работу:
«Я работал над ней с большим подъёмом. Мне хотелось создать коллективный портрет командиров индустриализации. К моему глубокому сожалению, портретируемые мною личности один за другим уходили в небытие, и, естественно, я вынужден был снимать их с полотна. Иногда на одном месте картины приходилось менять фигуры до четырёх раз. Только портретных этюдов было уничтожено более ста. Душевное волнение не только мешало работе, но и наводило на мрачные мысли, что не сегодня-завтра сам можешь оказаться там же».
«К моему глубокому сожалению» — великолепная фраза; передающая суть социалистического реализма, которого Герасимов был столпом. Душевное волнение мешало работе, подлинное заседание постепенно сменялось правдивым, исторически-конкретным изображением действительности в её революционном развитии в сочетании с задачей идейной переделки и воспитания в духе социализма.
Герасимов родился в Козлове, нынешнем Мичуринске. Отец его, Михаил Сафронович, из крепостных, был прасолом, то есть торговцем скотом. В 1886 году, когда сыну было пять лет, он построил двухэтажный кирпичный дом — рядом с не так давно до этого построенным краснокирпичным тоже тоновским Боголюбским собором.
Добротный дом, Александр Михайлович жил тут и до отъезда на учёбу в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, и после демобилизации в 1918-м, а позднее часто приезжал из Москвы; амбар в саду переделал под свою мастерскую.
В 1977 году здесь открылся Музей-усадьба Герасимова — и он хорош тем, что можно посмотреть, как жили в Козлове-Мичуринске в конце позапрошлого и в прошлом веках. Часто дома-музеи в России начинены вещами чужими, не имеющими отношениями к жизни владельца: предметы, создающие собирательный, соцреалистический образ скорее эпохи, чем судьбы конкретного человека. Здесь же обстановка в основном именно герасимовская.
Комнатки небольшие по площади, но в одну из них каким-то образом внедрён даже рояль. В красных углах — образа; в окнах стоит собор. На кроватях подушки в кружевах, на стене вытертые гобелены. На стенах — работы Герасимова и его дочери Галины. Тихий быт — и благополучие, ради которого можно и поснимать с полотна некоторых личностей, уходящих, к глубокому сожалению, в небытие.
И замечателен коврик на деревянной лестнице, заботливо обёрнутый в плёнку.
В 1981 году в глубине усадьбы открылся модернистский — выразительно-минималистичный, но вряд ли во вкусе Александра Михайловича — выставочный зал, где собрана 141 работа художника: больше, как тут с гордостью говорят, чем в Третьяковской галерее. Если помнить о том, что вскоре после смерти Сталина работы Герасимова начали изымать из экспозиций, звучит гордость в некоторой степени двусмысленно.
Вожди и другие деятели, семейные портреты, цветы, пейзажи: «Почему я должен был считать вкусы “левых” художников выше моего вкуса, моего представления о живописи? Я даже не допускал мысли, чтобы русскую душу не трогала такая картина, как волнующаяся рожь, когда по ней, как по морю, волны так и ходят, “ходят на просторе”, когда воздух напоен запахом полыни и полевых цветов». Пожалуй, возле небольшого размера поля ржи тут и можно постоять.
А ещё — у масштабной (и курьёзной) «Деревенской бани», написанной в художническом посёлке на Соколе, в специально выстроенной бане. И у «Бойни»: «—А ну, Сашка, заколи, а я покурю, – предложит, бывало, убойщик. — И я хладнокровно выполнял его просьбу. Удар коротким ножом между рогами, и животное падает, как громом поражённое. Весь процесс убоя абсолютно безопасен и длится всего несколько секунд. Скотина вряд ли предчувствует роковой момент: иначе она разнесла бы всё в клочья. Бывали дни, когда убивали больше тысячи голов, и хотя бы один бык взревел. А ведь кругом всё залито кровью».
Остальное — в основном монументальный памятник эпохе, в которой живопись была искусством государственным и государственной важности.
В амбаре-мастерской можно увидеть усеянного золотом медалей, как поле рожью, Климента Ефремовича Ворошилова, порядочный бюст Карла Маркса в соседстве с предметами козловского быта — и, среди предметов, ступу. И я только тут узнал, что ступы делали — по крайней мере, в этих местах — двухсторонними: одна сторона для пшена, другая для махорки.
Кстати, рассыпные махорку и табак до сих пор продают на мичуринском центральном рынке.
____________________________________________
В следующих выпусках «Вечернего Лошманова» — новые истории про еду и путешествия. Подписывайтесь! И ещё у меня есть (пока ещё доступный) телеграм-канал, где больше коротких рассказов.