С: Слышу, как Гадов ночью орет: «Не надо пихать мне в рот и жопу!»
М: Убью гондона
Ч: злость, раздражение, неприязнь
Д: Кидаю в Вадика подушкой
Чисто теоретически ночной жизни на ребе не существует. В 23-20 отбой, после которого запрещены хождения и разговоры. По факту, конечно, жизни не замирает. Кто-то отрубается сразу, другие выясняют отношения, ведут разговоры за жизнь. Некоторые надолго занимают сортир (когда еще просраться нормально, если не после отбоя). Пока один сидит на горшке, кто-нибудь из впереди идущих или НСО моется (с разрешения консультантов, они могут делать это после отбоя). Так что реба полна ночных звуков – от ржача с первого этажа, где полуночничают консультанты, до шепота в комнатах резидентов.
Меня поначалу поселили в «шестерку» - комнату на десять человек, самыми выдающимися персонажами которой на тот момент были Вадик Гадов и Антипка-дрочер. Предотбойная обстановка в «шестерке» пронизана похотью самого гнусного пошиба.
Гадов умудряется шокировать даже меня, рассуждая о том, чем хорошо сношаться со старухами. Со стороны кровати Антипки, жадно ловящего каждое слово, доносится покряхтыванье и характерные ритмичные звуки. Судя по всему, Гадов так заводит себя перед сном, что ему постоянно снится что-то порнографическое. Он дико орет почти каждую ночь, особенно под утро. Из самого запоминающегося – вопль: «Не надо пихать мне в рот и жопу!». Просыпается вся комната, кроме самого Вадика. Кто-то кидает в Гадова подушкой, кто-то обещает с утра дать ему люлей. Сам Вадик блаженно улыбается во сне и переворачивается на другой бок.
В нашей комнате почти все храпели. Для тех, у кого чуткий сон, это настоящая пытка. Я даже ходил к медсестре с просьбой дать снотворное. Ни хрена это не помогло. После нескольких кошмарных ночей, полных храпа и воплей Гадова, я подошел к консулам и попросил перевести меня в другую комнату – «восьмерку». Во-первых, там лежали люди постарше, ближе к моему возрасту, с кем я нашел хоть какие-то общие интересы; во-вторых, предварительный опрос показал, что храпящих там нет. Вопросы на ребе решаются не быстро (подозреваю, что с моей матери за это попросили дополнительные деньги, ведь в «восьмерке» было 6 мест, а не 10), но в итоге я перевез туда вещи и окунулся в бесхрапное блаженство.
Окна моей новой комнаты выходили в холл на высоте метра в три. Конечно, сами окна были закрыты, но выбить стекло не представляло труда. Я не раз представлял, как делаю это и шагаю вниз, ломаю ноги, и меня увозят в больницу, а оттуда – домой. Но высоты я всегда боялся. Кроме того, страшно сломать не только ноги, но и позвоночник и остаться инвалидом на всю жизнь. К этому я все же готов не был.
Переезд в «восьмерку» немного облегчили мою участь. Здесь лежали три спортика – Боря, Илюша и Костя, режиссер Костик. Конечно, состав время от времени менялся, но прям полностью конченых в «восьмерке» не было. Я же чалился здесь до конца срока. Привык к долгим ночным разговорам. И порой засыпал под них, уютно закрываясь с головой одеялом.
Прикольно было, когда в нашего красавца Борьку влюбился татарский гомосексуалист Фарих. Он повадился заходить к нам перед отбоем и желать спокойной ночи. Сначала – только Боре, но мы на него наехали, мол, а мы? Фарих стал желать спокойной ночи и нам. Борька, конечно, стал объектом шуток на эту тему. Мы ржали, что он свяжет свое будущее с Фарихом, у которого очень богатые родственники. Борька, когда мы начинали такие разговоры, молча сопел, но потом не выдерживал и начинал хохотать вместе с нами. На громкий смех порой прибегал кто-нибудь из консультантов и выписывал нам последствия, но мы все равно постоянно ржали.
Время от времени Фариха, зашедшего пожелать Борьке спокойной ночи, разводили на разговоры. Как-то помню, Саня Гэ спросил его:
- Фарих, а какой ты настоящий?
Тот вдруг затрясся и прокричал в ответ:
- Я? Я мефедроновая блядь, которая ебалась с шестью мужиками и садилась себе на кулак! – и убежал. Наверное, в этом было что-то трагическое, но пафос на ребе не прокатывает. У нас «каминг-аут» Фариха вызвал не задумчивость, а лишь очередную вспышку хохота.
Затихает жизнь и в холле на первом этаже. Там, отдельно от остальных, в раскладных креслах обычно спит пара провинившихся резидентов. Сон здесь некомфортный, беспокойный. Во-первых, в консультантской гоняют чаи и ржут часов до трех. Во-вторых, здесь же, в холле валяется на диване А.К., который следит за залетчиками, чтобы они еще чего-нибудь не натворили. Он всю ночь громко гоняет видео на телефоне.
Почти во всех комнатах – женские не исключение – по ночам воняет. Сказываются плохая пища и нелюбовь большинства зависимых к личной гигиене. Даже не то, что нелюбовь, в похуизм. Окна открывать не разрешают, только по утрам. Почему – хуй знает, все равно они забраны решетками. Какие-то соображения безопасности: владельцы ребы и все консультанты – наркоманы, прошедшие реабилитацию (порой – мотивашку), и на наркоманских же хитростях съевшие собаку.
Спросите, откуда я знаю, что творится по ночам в женских комнатах. Не, я не прокрадывался в них украдкой по ночам. Ближе к освобождению у нас на время ввели ночные дежурства для НСО. По ночам я раз в час ходил с фонариком, осматривая сортиры (чтобы там не трахались) и комнаты, как мужские, так и женские. С тех пор со стереотипом «девочки чистоплотнее мальчиков» я категорически не согласен. По-моему, нормально пахло только в двухместной комнате женщин плюс-минус моего возраста, которых на ребу поместили родные за их страсть к алкоголю. Не знаю, что они творили в подпитии, но трезвыми оказались мировыми тетками. И, в отличие от большей части молодой наркоманской поросли, следили за собой.
Вновь беспокойными стали ночи, когда режиссера-алкоголика Костика (после трехмесячного заточения мать забрала его) сменил наркоман Илюха Сухарик. Ему по ночам тоже снилось что-то порнографическое. Правда, в отличие от Гадова, связанное не с пихающими в рот и жопу мужиками, а с женщиной по имени Настя. Примерно часа в три ночи Сухарик начинал громко стонать, а потом кричал: «Настя, исполняй». По утрам мы пытали его, кто есть Настя, не наша ли это коллега по заключению Настя Грустьева, но он сводил все к шутке. Лишь на днях он рассказал мне все как есть. Настей зовут девушку, с которой у него раньше были романтические отношения; после выхода Сухарика из ребы они снова стали встречаться. И его девушка, узнав об этом случае на ребе, даже собирается набить себе татуировку «Настя, исполняй!». Сухарик попросил меня упомянуть этот случай в романе. Упоминаю.
Ночные дежурства – не просто бодрствование и почасовые обходы. Можно писать задания, Шаг (необходимое условие для прохождения полного курса ребы), конечно же, последствия (у НСО их порой больше, чем у обычного резидента. Резидент отвечает сам за себя, НСО отвечает и за косяки товарищей). После ночного дежурства разрешено спать до обеда, то есть появляется возможность пропустить унылые утренние мероприятия, за столько месяцев не вызывающие уже даже негативных эмоций. Просто тупое переливание из пустого в порожнее. Проснулся – а полдня уже позади, а значит, ты еще на полшага ближе к окончанию пытки.
…Ближе к утру, сидя на посту в столовой, я слышу, как начинает просыпаться реба. Вот кто-то потопал в сортир. Вот завопил Гадов – он делает это как по часам, значит, до подъема осталось минут тридцать. Начал хлопать себя по голове аутист Валера – опять жрать хочет, это его перманент. Загоняю в комнату алкоголика Эдуардо – он еще на абстиненте, и каждое утро пытается выйти покурить, забывая, что зажигалок ни у кого, кроме консулов, нет. Я бужу спортика Илюху, с которым дежурю на пару. Он по договоренности со мной, спит всю ночь. Я же бодрствую и получаю кайф от относительного одиночества. Илюху я разбужу только если кто-то из абстинентов начнет барагозить – как от бойца, от него, конечно, гораздо больше пользы там, где нужна грубая физическая сила. Я иду делать кофе Наташе – не знаю, почему, в какой-то момент решил ее поддержать разок, а потом это вошло в привычку.
- ЭрЦэ, подъем, всем доброе утро! – наконец кричит звонарь. Я приветствую спускающихся, протягиваю Наташе кофе и, не дожидаясь завтрака, ухожу спать. Жаль, что нельзя проспать до конца срока…