— Всё. Или она уходит из нашего дома, или ухожу я.
Вера поставила кастрюлю на плиту так, что бульон плеснул на конфорку. Шипение — и запах горелого бульона поплыл по кухне.
Коля оторвал взгляд от телефона. Посмотрел на жену. Потом снова уставился в экран.
— Ты слышал меня?
— Слышал.
— И?
— Вера, ну не начинай. — Он отложил телефон, но смотрел не на неё, а куда-то в сторону холодильника. — Мама приехала на три дня. Три дня, понимаешь?
— Три дня? — Вера засмеялась. Нехорошо так засмеялась, коротко. — Коля, она здесь уже одиннадцать дней. Я считала.
— Ну задержалась немного...
— Задержалась! — Она развернулась к нему. — Она переставила все мои кастрюли. Все, Коля! Я вчера полчаса искала дуршлаг — он оказался в шкафу над холодильником. Я туда вообще не дотягиваюсь!
— Ну она же хотела как лучше...
— Она хотела как лучше, когда выбросила мою фиолетовую скатерть?
Коля промолчал.
— Эту скатерть мне мама подарила. Понимаешь? Моя мама. Которой уже нет. — Вера говорила тихо, и от этой тишины было хуже, чем от крика. — Твоя мать сказала, что она «затрёпанная и несовременная». И выбросила. Просто взяла и выбросила.
— Я поговорю с ней.
— Ты говоришь это уже восьмой день подряд.
Из зала донёсся голос свекрови — Тамара Николаевна разговаривала по телефону, громко, как обычно. Что-то про соседку Зинаиду, про её неудачно вышедшую замуж племянницу, про то, что молодёжь нынче вообще не умеет жить.
Вера посмотрела на дверной проём. Помолчала.
— Она сейчас скажет Зинаиде, что я плохо готовлю. Или что я транжира. Или что держу дом в беспорядке.
— Ты не знаешь...
— Коля, она говорит это мне в лицо. Что она скажет за спиной?
Он встал. Подошёл к окну, стал смотреть во двор — там двое мужиков возились с машиной, капот поднят, оба по колено в чужой проблеме.
— Она пожилой человек, — сказал он наконец. — Одна живёт. Ей тяжело.
— Мне тоже тяжело.
— Вера...
— Мне. Тоже. Тяжело. — Она подошла ближе, встала рядом, но не касалась его. — Я встаю в шесть, потому что она гремит на кухне. Я не могу надеть, что хочу, потому что она комментирует каждую вещь. Я не могу поговорить с тобой вечером, потому что она сидит между нами и рассказывает про соседей. Я у себя дома чувствую себя гостьей, Коля.
Он обернулся.
В коридоре стихло. Тамара Николаевна, видно, закончила разговор.
— Ты слышал меня? — повторила Вера. — Или она, или я. Выбирай.
Коля не ответил сразу. Взял со стола телефон, покрутил в руках, положил обратно. Бесполезный жест — просто чтобы куда-то деть руки.
— Ты не можешь ставить мне такие условия.
— Только что поставила.
— Она моя мать, Вера.
— А я твоя жена. Восемь лет, если ты забыл.
Он открыл рот — и тут в кухню вошла Тамара Николаевна. В халате с розовыми цветочками, с кружкой в руке. Огляделась с видом человека, который привык, что комнаты сами собой приводятся в порядок к его появлению.
— О, бульончик варите? — Она подошла к плите, заглянула в кастрюлю без спроса. — Лаврушки мало положила. И морковку надо было целую, а не кружочками — мутный будет.
Вера не шелохнулась.
— Тамара Николаевна, — сказала она ровно. — Я варю этот бульон двенадцать лет. Он никогда не был мутным.
— Ну-ну. — Свекровь поставила кружку на стол — прямо на Верину записную книжку, не глядя. — Молодые все так думают. Потом удивляются.
Коля смотрел в пол.
Вера сняла кружку со своей книжки. Медленно. Поставила на подставку — туда, куда положено.
— Коля, — сказала Тамара Николаевна, — ты бы поехал со мной завтра на рынок. Хоть нормального мяса купим, а то Вера берёт в этом своём магазине — одна химия.
— Хорошо, мам.
Вера взяла половник. Помешала бульон. Раз, другой, третий — размеренно, как будто мешала не суп, а собственное терпение, которого оставалось на самом дне.
Вечером Коля пришёл к ней в комнату. Вера сидела на кровати с книгой — страницы не листала, просто держала.
— Я поговорил с ней.
— И?
— Она расстроилась. Говорит, что старается, хочет помочь.
— Она выбросила мамину скатерть, Коля.
— Я знаю. Я сказал ей. Она говорит, не знала, что та дорога тебе.
Вера закрыла книгу.
— Она спросила меня об этом? Нет. Она вообще когда-нибудь спрашивает? Или просто делает, а потом объясняет, что хотела как лучше?
Он сел на край кровати. Провёл рукой по затылку — жест, который Вера знала наизусть. Так он делал, когда не знал, что сказать, но молчать тоже было нельзя.
— Она уедет через два дня.
— Ты говорил — через три. Неделю назад.
— Вера...
— Нет, Коля, ты скажи мне честно. — Она повернулась к нему. — Ты вообще просил её уехать? Или просто намекал, а она не понимала?
Он промолчал. Это был ответ.
— Вот именно. — Вера встала, подошла к окну. За стеклом темнело, фонарь во дворе мигнул и загорелся. — Ты не можешь ей ничего сказать. Никогда не мог. Она говорит — ты киваешь. Она решает — ты соглашаешься. А я должна жить в этом и делать вид, что всё нормально.
— Это моя мать!
— Ты уже говорил. — Голос у неё не дрогнул. — А я твоя жена. Я тоже уже говорила.
Из-за стены донеслось — Тамара Николаевна переставляла что-то в шкафу. Характерное звяканье — фарфор о фарфор.
Вера закрыла глаза.
— Она в нашем шкафу?
Коля не ответил, но встал быстро, шагнул к двери — и это тоже был ответ.
— Стой. — Вера не повысила голос, но он остановился. — Если ты сейчас выйдешь и опять промолчишь — завтра утром я собираю вещи. Не она. Я. И уеду к Наташе. Пусть твоя мать варит бульон сама. Целой морковкой.
Коля стоял в дверях. В коридоре снова звякнуло.
— Она просто хочет быть нужной, — сказал он тихо.
— Я тоже хочу, — ответила Вера. — Быть нужной. В собственном доме.
Утром Вера достала сумку. Не большую — дорожную, синюю, с поломанной молнией, которую всё собирались починить. Поставила на кровать. Стала складывать.
Коля вошёл без стука.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он смотрел, как она снимает с вешалки кофту, складывает аккуратно. Потом шагнул, взял кофту из её рук.
— Вера, подожди.
— Ждала восемь дней.
— Я поговорю с ней сегодня. По-настоящему.
— Ты говорил это вчера. И позавчера.
— Сегодня — по-настоящему. — Он держал кофту, смотрел на жену. — Дай мне один час.
Вера забрала кофту. Положила в сумку.
— Один час, Коля. Я пойду к Наташе пить чай. Вернусь — и если ничего не изменилось, возьму сумку и уйду уже с вещами. Поняла?
Он кивнул.
Она ушла, не застёгивая куртку — просто накинула на плечи и вышла.
Коля постоял посреди комнаты. Посмотрел на сумку с кофтой, торчащей из-под молнии. Потом пошёл на кухню.
Тамара Николаевна жарила яичницу. Пела себе под нос что-то неразборчивое.
— Мам.
— А, Коленька! Садись, сейчас поедим. Я с луком пожарила, ты любишь с луком.
— Мам, садись.
Что-то в его голосе заставило её обернуться. Она выключила плиту. Села.
— Что случилось?
Коля сел напротив. Сцепил руки на столе.
— Вера собрала вещи.
Тамара Николаевна открыла рот — и закрыла. Открыла снова.
— Из-за меня, что ли?
— Да, мам.
— Ну вот! — Она всплеснула руками. — Я так и знала! Я ей что, мешаю? Я помогаю! Кастрюли переставила — ей неудобно было, я думала, порядок наведу...
— Мам.
— И скатерть эта старая, затрёпанная совсем была, я думала, она забытая лежит, никому не нужная...
— Мам, это была скатерть от Вериной матери.
Тишина.
Тамара Николаевна смотрела на сына. Потом опустила глаза на стол.
— Я не знала.
— Надо было спросить.
— Я хотела помочь, Коля.
— Я знаю. — Он говорил ровно, без злости, и это было хуже, чем если бы кричал. — Но здесь её дом. Её кастрюли, её скатерти, её порядок. Ты гость, мама. Гость не переставляет чужие вещи.
Тамара Николаевна не ответила. Взяла со стола солонку, покрутила в руках, поставила обратно.
— Она тебя настроила, — сказала она тихо.
— Никто меня не настраивал. Я сам вижу.
— Ты раньше так не говорил.
— Раньше я молчал. — Он встал. — Это была ошибка. Моя ошибка, мам, не Верина. Я должен был раньше сказать. Что нельзя выбрасывать чужие вещи. Что нельзя критиковать, как она готовит. Что нельзя приходить к нам и жить здесь, как у себя дома.
Тамара Николаевна сидела очень прямо. Яичница остывала на сковородке.
— Значит, я лишняя.
— Ты не лишняя. Ты моя мать. — Он подошёл, положил руку ей на плечо. — Но Вера — моя жена. И если мне придётся выбирать между вашим комфортом, я выберу её. Она живёт здесь каждый день. Не три дня — каждый.
Тамара Николаевна молчала долго. За окном проехала машина, потом другая.
— Я уеду сегодня, — сказала она наконец.
— Я отвезу тебя после обеда.
— Не надо. Сама доберусь. — Она встала, одёрнула халат. Взяла сковородку, понесла к раковине. — Яичницу будешь?
— Буду, — сказал он.
Они ели молча. Яичница была с луком, поджаристая по краям — именно так, как он любил с детства.
Вера вернулась через час с четвертью. Позвонила в дверь — ключи оставила дома нарочно, чтобы не передумать на пороге.
Коля открыл.
Она посмотрела на него. Потом через плечо — в коридор.
— Где она?
— Собирает вещи.
Вера молчала секунду. Вошла, сняла куртку. Повесила на крючок.
Из гостевой комнаты доносился шорох — Тамара Николаевна складывала чемодан. Методично, без грохота. Тихо как-то.
— Ты поговорил с ней? — спросила Вера вполголоса.
— Поговорил.
— Как?
— Честно.
Она посмотрела на него внимательно. Что-то в его лице было другим — не взгляд в пол, не руки в карманах. Стоял прямо.
Дверь гостевой открылась. Тамара Николаевна вышла с чемоданом — небольшим, клетчатым, с наклейкой санатория на ручке. Увидела Веру. Остановилась.
Молчание тянулось.
— Скатерть я не знала, — сказала свекровь наконец. Голос без извинения, но и без прежней твёрдости. — Если б знала — не тронула бы.
Вера кивнула. Не улыбнулась, не бросилась обнимать — просто кивнула.
— Хорошо.
Тамара Николаевна взяла чемодан покрепче.
— Коля отвозить не надо. Зинаида заедет, мы договорились.
— Может, чаю? — сказал Коля.
— Нет. — Она надела пальто, застегнула пуговицы снизу вверх, как всегда. — Вы живите.
Внизу бибикнула машина.
Тамара Николаевна подхватила чемодан, шагнула к двери. На пороге обернулась — посмотрела не на сына, а на Веру.
— Бульон лавровым листом не испортишь, — сказала она. — Но ты и без него справляешься.
Дверь закрылась.
Вера и Коля стояли в коридоре. Тихо. Только лифт загудел за стеной — поехал вниз.
Она прошла на кухню. Достала из шкафа — с нижней полки, куда сама поставила — синюю чашку. Налила чай.
Поставила рядом вторую.
Коля сел напротив. Взял чашку, обхватил ладонями.
— Прости, что раньше молчал.
Вера посмотрела на него. На его руки, на чашку между ними.
— Не молчи больше, — сказала она просто.
За окном загудел двор, хлопнула чья-то дверь. Жизнь шла своим ходом — обычная, негромкая, своя.