— У нас денег нет, а ты шикуешь? — голос дочери сорвался на визг, стоило мне только снять берет в прихожей.
Я замерла, так и не расстегнув пуховик. В нос ударил запах жареной картошки и детской присыпки — Катя, видимо, пришла ко мне, пока я была в городе. У неё есть свои ключи, на всякий случай. Случай, похоже, настал.
— Привет, дочь, — сказала я как можно спокойнее, вешая берет на крючок. — И тебе добрый вечер.
Катя стояла в дверном проёме кухни, вытирая мокрые руки о полотенце. Глаза красные, под ними — темные круги. Дениска, мой внук, возился на полу с машинкой и телефоном, что-то гудя себе под нос. Ему три года, он ещё не понимает, почему мама кричит на бабушку.
— Мам, ты меня слышишь вообще? — Катя шагнула вперёд, и её взгляд впился в мою голову. — Ты покрасилась? И подстриглась?
Я невольно коснулась волос. Они были мягкими, пахли дорогим салонным бальзамом и чуть пружинили под пальцами. Мастер Леночка колдовала надо мной три часа: сложное окрашивание, какая-то модная растяжка цвета, укладка. Я смотрела на себя в зеркало салона и впервые за год видела не уставшую тетку с поплывшим овалом лица, а интересную женщину. Женщину, которой пятьдесят восемь, но в глазах ещё есть искра.
— Да, — ответила я, проходя в комнату и ставя сумку на кресло. — Нравится? Лена сказала, этот оттенок молодит.
— Нравится?! — Катя всплеснула руками, полотенце полетело на диван. — Мам, ты издеваешься? Мы у тебя неделю назад пять тысяч просили. В долг! На зимний комбинезон Денису. Ты сказала: «Нету, Катюш, сама до зарплаты копейки считаю». А сама по салонам ходишь?
В груди начал подниматься привычный, липкий ком вины. Я ведь действительно им отказала. Не потому что денег не было совсем — на карте лежала заначка, отложенная именно на этот поход к парикмахеру. Я записывалась за месяц. Я ждала этого дня, как праздника.
— Катя, — я села на диван, чувствуя, как гудят ноги. Смена сегодня была тяжёлой, пришлось дважды переделывать накладные, а потом тащиться через весь город по гололёду. — Я сказала правду. Лишних денег у меня не было. Эти деньги были отложены на меня.
— На волосы?! — она ткнула пальцем в мою сторону. — Ты потратила на прическу сумму, которой нам бы хватило на неделю еды! Или на половину комбеза! У Вадима задержка зарплаты, ипотека съела всё подчистую, мы макароны пустые едим третий день! А бабушка, красоту наводит?
Дениска поднял голову, посмотрел на мать, потом на меня, и, потеряв интерес, снова занялся машинкой.
— Сядь, — тихо сказала я.
— Не сяду! — её трясло. — Мне обидно, мам! Просто обидно. Мы же семья. Ты же видишь, как нам тяжело. Я в декрете, пособие копеечное, Вадим пашет, но кредиты душат. Мы у тебя просим только когда совсем край. А ты… Ты врёшь нам в лицо.
— Я не вру, — голос мой стал твёрже. — Я работаю.
Катя осеклась, словно не поняла связи.
— И что? Все работают.
— Нет, дочь. Не все. Я на пенсии уже три года. Я могла бы сидеть дома, смотреть сериалы, вязать носки и жить на свои шестнадцать тысяч. Платить за коммуналку пять, на лекарства три, и на оставшиеся восемь тысяч питаться теми самыми пустыми макаронами. Но я встаю в шесть утра. Я еду на другой конец города в промзону. Я сижу в холодном офисе на складе, ругаюсь с водителями, свожу дебет с кредитом, дышу пылью. Знаешь зачем?
Катя молчала, теребя край растянутой домашней футболки.
— Чтобы не висеть у вас на шее, — продолжила я. — Чтобы не просить у Вадима на новые колготки. И чтобы раз в два месяца позволить себе пойти к хорошему мастеру, а не в «Эконом» за углом, где меня обкромсают машинкой под горшок.
— Но сейчас сложный момент! — упрямо мотнула головой дочь. — Можно было потерпеть. Покраситься дома хной. Или просто отложить. Денису холодно будет гулять в осеннем!
— У Дениса есть прошлогодний комбинезон, он ему ещё как раз, я видела неделю назад, — парировала я. — А если мал, есть Авито. Есть распродажи.
— Ты предлагаешь мне одевать ребёнка в обноски, пока ты делаешь… это? — она неопределённо махнула рукой в сторону моей головы.
— Я предлагаю вам жить по средствам. И не считать чужие деньги.
Это прозвучало резче, чем я хотела. Катя побледнела, потом лицо её стало злым, красным.
— Ах вот как… Чужие деньги? Хорошо. Я поняла. Бабушке важнее стрижка, чем здоровье внука.
Это был удар ниже пояса. Запрещённый приём, который она использовала не в первый раз. «Ты не любишь внука», «тебе плевать на нас» — эти фразы всегда работали безотказно. Обычно я сдавалась, лезла в кошелёк, доставала заветные купюры или переводила с кредитки, загоняя себя в минус. Потом пила валерьянку, экономила на мясе, ходила в старых сапогах, которые протекали.
Но сегодня я пахла дорогим шампунем. Сегодня я видела в зеркале женщину, которая ещё чего-то стоит. И эта женщина вдруг взбунтовалась.
— Прекрати, — сказала я холодно. — Не смей манипулировать ребёнком. Я люблю Дениса. Я покупаю ему фрукты, игрушки, сижу с ним, когда тебе нужно к врачу или на маникюр. Кстати, ты же делала ногти неделю назад?
Катя рефлекторно спрятала руки за спину.
— Это другое! Я моделью ходила, только за материалы заплатила!
— Четыреста рублей? Пятьсот? — уточнила я. — А могла бы купить фарш. Или отложить на комбинезон.
— Ты меня попрекаешь?!
— Нет. Я показываю тебе твою логику. Ты считаешь, что имеешь право на маленькие радости, чтобы не сойти с ума в декрете. И это правильно, Катя. Тебе это нужно. Но почему ты отказываешь в этом праве мне?
— Потому что ты мать! Ты старше, ты должна понимать…
— Что я должна? — я встала. Спина привычно заныла, напоминая о возрасте. — Положить себя на алтарь вашей ипотеки? Я вырастила тебя. Я дала тебе образование. Я помогла вам с первым взносом — отдала всё, что осталось от продажи гаража отца. Я работаю до сих пор, хотя у меня давление и артрит.
Я подошла к ней вплотную. Катя была выше меня на полголовы, молодая, красивая, несмотря на усталость.
— Я работаю не для того, чтобы быть вашим резервным фондом, Катя. Я работаю, чтобы жить. Пока я ещё жива.
В комнате повисла тишина. Только Денис жужжал машинкой: «Ж-ж-ж, бабах!».
— Теперь денег не дашь? — глухо спросила она.
— Нет. Сегодня не дам. У меня их нет. Я всё потратила на себя. И знаешь что? Я не жалею.
Катя поджала губы. В глазах заблестели слёзы — настоящие, от обиды и бессилия.
— Собирайся, Денис, — резко бросила она сыну. — Мы уходим. Бабушка устала. Бабушке нужно любоваться собой.
Она начала метаться по комнате, хватая вещи ребёнка. Я стояла и смотрела. Раньше я бы уже бежала за ней, совала бы деньги, обещала перехватить у соседки, лишь бы не видеть эту обиженную спину, лишь бы не быть «плохой матерью».
Но сегодня я просто стояла.
— Куртку застегни ему нормально, ветер на улице, — сказала я, когда она одевала Дениса в прихожей.
— Сами разберёмся, — буркнула она.
Дверь хлопнула так, что с крючка упал поводок моей кошки, которой уже три года как нет на свете. Поводок я всё никак не могла убрать — память.
Я осталась одна. В квартире было тихо, пахло жареной картошкой, которую Катя, видимо, готовила себе и сыну. На плите стояла сковородка. Она даже не предложила мне поесть, хотя знала, что я приду голодная.
Я прошла на кухню, открыла крышку. Картошка с луком, поджаристая. Желудок предательски заурчал. Положила себе тарелку, налила чай. Села у окна.
В стекле отражалась моя кухня и я сама. Стрижка действительно была отличная. Волосы лежали волосок к волоску, цвет переливался под люстрой — благородный пепельный блонд, скрывающий седину куда лучше, чем дешёвая краска из супермаркета.
«Эгоистка», — прошептал внутренний голос мамиными интонациями.
«Живой человек», — ответила я ему.
Телефон пискнул. Сообщение от Вадима, зятя. Я напряглась, ожидая продолжения скандала.
«Елена Сергеевна, Катька пришла расстроенная, наговорила всякого. Вы не обижайтесь. У неё гормоны, нервы, деньги эти чёртовы. Зарплату дали час назад, я перевел ей. Купим мы этот комбез. Простите, что вас дёргаем».
Я выдохнула, чувствуя, как разжимается пружина внутри.
Следом пришло ещё сообщение от него же:
«И фото видел — Денис сфоткал случайно, пока играл телефоном. Вам очень идёт. Правда».
Я улыбнулась. Первый раз за этот вечер искренне.
Написала короткое: «Спасибо, Вадим».
Чай остыл, картошка оказалась пересоленной, но мне было вкусно. Завтра снова в шесть утра подъём, снова автобус, снова накладные и холодный склад. Но завтра я пойду туда с красивой головой. И, может быть, даже куплю себе по дороге хороший кофе. Не «3 в 1» из пакетика, а настоящий, из кофейни.
Потому что я работаю. И я у себя есть.
Через два дня Катя позвонит. Будет говорить о погоде, о Денисе, как ни в чем не бывало. Про стрижку не скажет ни слова, но и денег просить не станет — по крайней мере, ближайшую пару недель. А я сделаю вид, что ничего не случилось. Мы обе сделаем.
Но границу я провела. Не мелом на асфальте, который смоет первым дождём, а вот этими самыми дорогими ножницами парикмахера Лены. И эта черта, кажется, останется с нами надолго.