— Это всё?
Голос Жанны прозвучал так, что чашки на полке, кажется, вздрогнули. Она стояла посреди кухни с конвертом в руках, и лицо у неё было такое, будто внутри нашла засохшую корку хлеба, а не деньги.
— Жанночка, я... — Мать, Людмила Степановна, убрала руки под фартук. — Я столько смогла.
— Три тысячи рублей, мам. — Жанна положила конверт на стол с таким звуком, словно это был приговор. — Мы берём банкетный зал, платье я сама шила три месяца, Костин костюм — двадцать две тысячи. Три тысячи рублей на нашу свадьбу.
Людмила Степановна не отвела взгляд. Только пальцы стиснули угол фартука чуть крепче.
— Дочь, я пенсионерка. У меня...
— У тебя была возможность откладывать! — Жанна не кричала. Хуже — говорила тихо и чётко, каждое слово как гвоздь. — Год назад я сказала тебе, когда свадьба. Год назад! А ты мне рассказывала, что копишь. Что готовишься.
— Я и копила. Крышу же Вовке на даче починили...
— Что?
Людмила Степановна осеклась. Поняла, что сказала лишнее, и поджала губы.
— Мамочка, — Жанна произнесла это слово как чужое, — ты отдала деньги, которые копила на мою свадьбу, дяде Вове на дачную крышу?
— Он же родственник. Он бы иначе мёрз зимой!
— А я что, не родственник?! — Вот тут голос всё-таки сломался. — Я твоя дочь! Единственная! Ты меня рожала, или это тоже дядя Вова?
Костя вошёл в кухню в самый неподходящий момент. Он был в носках, со стаканом воды, и явно не ожидал попасть в эпицентр.
— Э-э... Вы тут как?
— Замечательно. — Жанна не обернулась. — Оказывается, мама подготовила нам подарок на свадьбу. Три тысячи рублей. На букет хватит, если поторговаться.
Костя посмотрел на тёщу. Та смотрела в сторону.
— Людмила Степановна, вы чай будете? — спросил он осторожно.
— Буду, — сказала та и неожиданно заплакала.
Жанна ушла в комнату. Костя остался стоять со стаканом воды и смотрел, как будущая тёща утирает глаза уголком фартука и шепчет что-то себе под нос. Слов он не разбирал. Только видел, что плечи у неё маленькие. Совсем маленькие — как у воробья под дождём.
На следующее утро Жанна не разговаривала. Вообще. Варила кашу, гремела ложкой, смотрела в окно — и молчала так плотно, что Костя обходил кухню стороной.
Людмила Степановна позвонила в одиннадцать.
— Я привезла ещё. — Голос у неё был странный. Не извиняющийся, не робкий. Просто усталый.
— Сколько? — спросила Жанна.
Пауза.
— Восемьсот рублей. Это всё, что осталось на карте.
Жанна закрыла глаза. Восемьсот рублей. Мать говорила это совершенно серьёзно, без иронии, и именно это было невыносимо.
— Не надо, мама.
— Нет, я привезу. Ты моя дочь.
Людмила Степановна приехала к обеду. Поставила на стол банку варенья и маленький свёрточек в газете.
— Вот. — Она развернула его сама, не дожидаясь. Внутри была старая брошь — эмаль, серебро, немного потёртое. — Это бабушкина. Я хотела тебе её отдать на свадьбу.
Жанна смотрела на брошь.
— Мам, это же бабушкина вещь. Она дорогая, наверное.
— Дорогая, — согласилась Людмила Степановна. — Только не в смысле денег.
Она не стала объяснять дальше. Поставила чайник, достала из сумки пирожки в полиэтиленовом пакете.
— Ела сегодня? — спросила у Жанны.
— Нет.
— Вот и поешь. С картошкой, как любишь.
Жанна взяла пирожок. Откусила. И что-то в ней сдвинулось с места — медленно, как льдина по весне. Мать стояла у плиты, маленькая и прямая, и разливала чай в чашки с синими цветочками, которые Жанна помнила с детства.
— Ты правда всё отдала дяде Вове? — спросила она тихо.
— Правда.
— Почему?
Людмила Степановна помолчала.
— Он попросил. — Потом добавила: — Я не умею отказывать, когда просят.
Свадьба была через четыре дня.
Жанна листала смету и понимала, что не хватает на живые цветы — только искусственные, а она терпеть их не могла. Ещё не хватало на вторую смену блюд. Ещё на торт с нижним ярусом — брали один.
Позвонила тётя Рая — сестра Людмилы Степановны.
— Жанночка, я слышала, мамка твоя тебе три тысячи отдала на свадьбу?
— Слышали уже? — Жанна не удивилась.
— А что ты хочешь, деревня маленькая. — Тётя Рая говорила без осуждения — просто констатировала. — Ты не обижайся на неё. Она же за всех переживает. Всегда так было. Тебе, что ли, не помнить?
— Я и не обижаюсь. — Жанна помолчала. — Просто... обидно.
— Ну обидно — это другое. Это можно.
На следующий день приехал Костин отец. Борис Иванович, крупный, громогласный, с подарочным пакетом в одной руке и бутылкой «Боржоми» в другой.
— Ну, где тут жених? — загремел он с порога.
Достал из пакета конверт, сунул Косте:
— Двадцать пять тысяч. На молодую жизнь. Не транжирьте.
Костя покраснел. Жанна почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от зависти, а от чего-то острого и неловкого.
За чаем Борис Иванович спросил про родителей Жанны. Костя объяснил про отца коротко — давно нет. Про мать — живёт рядом, пенсионерка.
— Помогает?
— Помогает, — сказал Костя ровно. — Как может.
Жанна посмотрела на него. Он не усмехнулся, не отвёл взгляд. Сказал просто и твёрдо — и она вдруг поняла, что он имел в виду именно это. Не три тысячи. Не восемьсот на карте. А пирожки с картошкой и брошь в газете, и то, как мать приехала на следующее утро, хотя могла не приезжать.
Вечером Жанна набрала маме.
— Ты завтра свободна?
— А что?
— Поедем за цветами. Я нашла одну точку, там недорого. Поможешь выбрать.
Пауза. Потом Людмила Степановна сказала — и в голосе её было что-то, чего Жанна давно не слышала:
— Конечно помогу. Во сколько?
Цветочный рынок гудел с раннего утра — запах, который нельзя описать словами, только вдохнуть и замереть. Жанна шла между рядами, и мать шла рядом, и они молчали — но уже по-другому. Не враждебно. Просто не спеша.
У третьего прилавка Людмила Степановна вдруг остановилась.
— Вот эти. — Она показала на белые пионы. — Бабушка твоя их любила. На похоронах просила — только пионы, и больше ничего.
Жанна посмотрела на цветы.
— Они дорогие.
— Знаю. — Мать полезла в сумку. Достала кошелёк. — Вот. — Протянула три сложенные купюры. — Это я у соседки Клавы заняла. Она сказала — отдашь когда сможешь.
— Мама, ты зачем...
— Затем. — Людмила Степановна смотрела на пионы, не на дочь. — Ты в них замуж выйдешь. Один раз же выходишь?
Жанна не ответила. Продавец уже отсчитывал стебли, заворачивал в бумагу.
Они шли обратно к машине, и Жанна несла цветы, а мать несла сумку, и вдруг Людмила Степановна сказала:
— Ты прости меня. За деньги.
— Мам...
— Нет, погоди. — Она говорила не оглядываясь, смотрела вперёд. — Я неправильно сделала. Вова позвонил, я испугалась, что он без крыши, — и отдала. А потом думала: Жанна поймёт. Она взрослая, разберётся. — Пауза. — Это трусость была. Не доброта.
Жанна остановилась. Мать тоже остановилась — чуть впереди, не поворачиваясь.
— Ты бы сказала мне, — произнесла Жанна. — Тогда, год назад. Что Вова просит. Мы бы придумали что-нибудь.
— Знаю.
— Почему не сказала?
Людмила Степановна, наконец, обернулась. Лицо у неё было усталое, честное.
— Потому что ты бы начала решать. А я хотела сама. Я же мать, я должна сама справляться.
Жанна смотрела на неё — маленькую, прямую, с сумкой на сгибе руки — и что-то в этой фразе попало точно в цель. Потому что она и сама так думала всегда: я справлюсь сама, я взрослая, я разберусь. Это было наследство. Прямо по крови.
— Пойдём, — сказала Жанна. — Кофе выпьем где-нибудь, пока Костя не позвонил.
Они нашли маленькую кофейню за углом. Взяли по чашке. Людмила Степановна попробовала и скривилась:
— Горько.
— Это эспрессо, мам.
— Зачем люди пьют такую горечь добровольно? — Она отставила чашку. — Дай хоть сахар.
Жанна засмеялась. Первый раз за несколько дней — по-настоящему, не из вежливости. И мать посмотрела на неё так, будто эти несколько секунд стоили дороже любого конверта.
На свадьбе Людмила Степановна сидела за столом тихо. Не лезла с советами, не перехватывала внимание. Только смотрела, как дочь танцует с мужем, и держала в руках бокал с соком, который так и не выпила.
Костина тётка, шумная Зинаида Марковна, наклонилась к ней:
— Ваша дочка — красавица. И жених хороший. Вы довольны?
— Довольна, — сказала Людмила Степановна.
Пионы стояли на каждом столе. Белые, плотные, с запахом, который заполнял весь зал.
Когда Жанна подошла к матери — уже к вечеру, усталая, со сбившейся причёской — та не сказала ничего особенного. Только поправила ей прядь волос, быстро, почти незаметно. Жанна поймала её руку и не отпустила.
— Спасибо за пионы, — сказала она.
— На здоровье, — ответила мать.
Брошь была приколота у Жанны на платье — чуть ниже плеча. Эмаль немного потёрлась, серебро потемнело от времени. Но держалась крепко.