День, начавшийся с благих намерений — посещения Валиде Эметуллах султан нового приюта для сирот, построенного на её пожертвования, — обернулся тревогой, охватившей весь дворец Топкапы.
С самого утра Эметуллах султан, женщина с властным, но уже утомлённым жизнью лицом, чувствовала недомогание. Однако долг перед Аллахом и перед памятью супруга покойного султана Мехмеда и сына покойного султана Мустафы требовал её присутствия. Она мужественно выдержала церемонию разрезания ленты и выслушала молитвы имама. Но когда наступил момент обхода комнат для сирот, силы оставили её.
Сначала побледнела её смуглая кожа, став похожей на воск. Затем руки, унизанные драгоценными перстнями с редкими изумрудами, начали мелко дрожать. Ее служанки, окружавшие её плотным кольцом, заметили, как повелительница внезапно схватилась рукой за резную мраморную колонну, пытаясь удержать равновесие. Глаза её затуманились, дыхание стало прерывистым — ей не хватало воздуха.
— Валиде-султан! — раздался испуганный шепот Афифе калфы.
Эметуллах султан попыталась что-то сказать, но её губы лишь беззвучно шевельнулись. Ноги подкосились. Если бы не подоспевшие евнухи и служанки, она рухнула бы прямо на мраморный пол фонда. Паника, скрываемая за маской почтительности, мгновенно охватила свиту.
В то же мгновение, забыв о всех церемониях, к ней бросился Джафер ага, сопровождавший процессию. Разговоры о помощи и срочном возвращении слились в тревожный гул. Парадную карету, обитую ценным деревом с инкрустацией перламутром, подали к воротам с немыслимой скоростью.
Эметуллах султан, поддерживаемая с двух сторон, была почти на руках внесена внутрь. Её голова, укрытая белым покрывалом, бессильно откинулась на алые бархатные подушки. Карета тронулась, и её тяжелые колеса застучали по булыжной мостовой, отсчитывая мучительные минуты пути до дворца.
Слух о случившемся достиг дворца быстрее, чем лошади доставили карету. Когда экипаж с грохотом въехал во Врата Блаженства (Bab-üs Saadet), на мраморной лестнице уже стоял султан Ахмед.
В эти мгновения на его лице не было черт повелителя империи — только испуганный, любящий сын. Он сам, отстранив растерянную прислугу, помог вынести мать из кареты.
Внутри покоев Валиде султан царил полумрак. Тяжелые шелка задергивали, чтобы облегчить дыхание больной. Пахло дорогими благовониями и лечебными травами, которые уже спешно готовил главный дворцовый лекарь.
Султан Ахмед, не обращая внимания на свой парчовый кафтан, который тянулся по полу, опустился на колени у изголовья огромной кровати. Служанки попытались было отодвинуться, дабы не мешать повелителю, но он жестом приказал всем замолчать и выйти. Даже главный лекарь замер в углу, не решаясь нарушить тишину.
Султан Ахмед смотрел на лицо матери. Оно было бледным и осунувшимся, на лбу выступила испарина. Она тяжело дышала, её грудь вздымалась под парчовым халатом, расшитым золотыми нитями. Ахмед осторожно, словно боясь причинить боль, взял её руку. Рука была горячей и сухой, и на ней всё ещё были кольца, которые не успели снять после выезда.
— Матушка... — тихо прошептал он, наклоняясь к самому её уху, используя самое ласковое, домашнее обращение, которое позволял себе только наедине. — Я здесь.
Эметуллах султан не открыла глаза, но её пальцы слабо дрогнули в ответ, сжимая его ладонь. Это пожатие было слабым, почти детским, но оно дало падишаху надежду.
Он сидел так, не шевелясь, забыв о диване, о докладах визирей и о делах империи. Для него сейчас существовал только этот мир — в комнате с высокими окнами, где тишину нарушало лишь тяжелое дыхание матери и легкий треск масляных светильников. Сын сидел у изголовья своей валиде, держа её за руку, словно пытаясь передать ей часть своей силы, чтобы удержать её ускользающую душу в этом мире.
В то время как весь дворец Топкапы замер в тревожном ожидании, а слуги и придворные передвигались на цыпочках, боясь лишним шорохом потревожить покои Валиде султан, в апартаментах Бану хатун царило совсем иное настроение.
Покои Бану, расположенные в гареме достаточно близко к покоям матери султана, чтобы быть в курсе всех новостей, но достаточно далеко, чтобы не слышать стенаний больной, были наполнены ароматом жасминового масла и сладких восточных сладостей, расставленных на низких столиках из инкрустированного перламутром дерева. Сама Бану хатун, с острым, цепким взглядом и тонкими, всегда чуть поджатыми губами, полулежала на шелковых подушках. На ней был домашний халат из парчи небесно-голубого цвета, волосы были распущены, а на лице сияла едва сдерживаемая, торжествующая улыбка.
Она лениво перебирала янтарные четки, но движения её пальцев выдавали нервное, нетерпеливое возбуждение.
— Ты видела, Гюльшах, как они несли её? — голос Бану звучал сладко, почти мурлыкающе, но в нём сквозило плохо скрываемое злорадство. — Её голова безвольно моталась, как у куклы, набитой соломой. Афифе калфа, эта верная шайтанка валиде султан, даже плакала. Представляешь?
Гюльшах, молодая служанка с круглым от природы простодушным лицом, старательно растирала в медной ступке амбру и лепестки роз, но руки её слегка дрожали. Она была предана своей госпоже, но природная робость заставляла её опасаться столь открытой радости по поводу чужого несчастья. Однако перечить Бану хатун, женщине, которая уже несколько лет плела интриги, чтобы приблизиться к трону, было смерти подобно.
Бану Хатун резко выпрямилась на подушках, и глаза её сверкнули в полумраке покоев.
- Но если Всевышний... — она подняла глаза к расписному потолку, изображая благочестие, — призовёт эту старую женщину к себе, Ахмед не останется один. Рядом с ним буду править я.
Она взяла с подноса засахаренный фрукт, но не съела его, а задумчиво покрутила в пальцах, любуясь тем, как мерцает сахарная глазурь в свете масляного светильника.
— Я ждала этого момента несколько лет, Гюльшах, — продолжила она, понизив голос до доверительного шепота. — Несколько лет я кланялась этой умирающей женщине, целовала край её халата, выслушивала её нравоучения о том, как «должна вести себя достойная хатун». — Бану передразнила старческий, надменный тон Валиде султан. — Она видела во мне соперницу. Она боялась, что я займу место рядом с Ахмедом ближе, чем она. И вот теперь... сама судьба расчищает мне путь.
Она бросила фрукт обратно на тарелку с легким стуком.
— Покои Валиде султан, — Бану обвела рукой свои апартаменты, словно прикидывая масштаб. — Там комнаты в два раза больше этих. Там выход на большой балкон, откуда видно бухту. Там... — её голос стал почти мечтательным, — там у дверей замертво стоят три ряда служанок, и самая главная из них подаёт кофе в чашках, инкрустированных рубинами. Рубины, Гюльшах!
— Но, госпожа... — осмелилась подать голос Гюльшах, ставя ступку на столик, — что если Валиде султан поправится? Лекари говорят, что приступ мог быть от духоты...
— Молчи! — Бану хатун метнула в сторону служанки острый, как кинжал, взгляд. — Не каркай.
Она встала с подушек и подошла к большому медному зеркалу, стоящему в углу комнаты. Поправила волосы, приосанилась, представив себя в новых покоях. На её губах застыла довольная, хищная улыбка.
— Если даже она и поправится, она надорвалась. Такие удары не проходят бесследно. Отныне каждое её слово, каждый шаг будет даваться ей с трудом, — рассуждала Бану, глядя на своё отражение. — Султан Ахмед увидит, что мать его слаба. Он устанет от её болезненных стонов и вечных наставлений. И тогда он обратит свой взор на ту, кто принесёт ему покой, уют и радость. На меня.
Она повернулась к служанке, которая так и замерла с почтительным, но испуганным лицом.
— Приготовь мой лучший кафтан, Гюльшах. Тот, изумрудный, с золотым шитьём. И жемчужное ожерелье, что мне подарили в прошлый байрам. — Она прищурилась. — Я должна быть готова. Возможно, уже завтра меня позовут к повелителю, чтобы утешить его в горе. И я хочу выглядеть так, чтобы он, глядя на меня, забыл о своей больной матери.
Бану хатун прошлась по комнате, и её длинные волосы струились следом, как змеи. Она была полна энергии и предвкушения. В то время как во всем дворце приглушали голоса, она позволила себе тихо, но звонко рассмеяться.
— Бедная, бедная Эметуллах, — прошептала она с притворной жалостью, касаясь рукой груди. — Как же тяжело, наверное, осознавать, что жизнь уходит, а на смену тебе уже спешит новая, молодая и полная сил... — Она взглянула на служанку в зеркале. — Судьба, Гюльшах. Это всё судьба. И я принимаю её дары с благодарностью.
Гюльшах низко склонила голову, пряча глаза, чтобы госпожа не увидела в них тень сомнения. А Бану хатун вновь опустилась на подушки, взяла в руки веер из страусиных перьев и стала медленно обмахиваться, глядя в потолок с видом женщины, которая уже мысленно переехала в покои Валиде султан.
Пока Бану хатун в своих покоях примеряла изумрудный кафтан и строила планы на будущее, по мраморным коридорам гарема, тихо ступая по мягким коврам, шли двое мальчиков.
Оба были в парадных кафтанах, но одежда их была небрежно застёгнута — видно, что облачались они второпях, едва услышав страшную весть. Лица мальчиков были бледны, а в глазах застыла тревога.
У дверей покоев Валиде султан их встретила Афифе калфа. Глаза её были красными от слёз, но при виде шехзаде она низко поклонилась, пытаясь скрыть своё отчаяние.
— Госпожа моя только что открыла глаза, — тихо произнесла она, пропуская мальчиков внутрь. — Она будет рада вас видеть вас, шехзаде.
Шехзаде Махмуд кивнул и, сжав руку Османа чуть крепче, переступил порог.
Султан Ахмед по-прежнему сидел у изголовья матери. Он не обернулся на шаги племянников, лишь чуть заметно качнул головой, давая понять, что они могут подойти. Его рука по-прежнему сжимала руку Валиде.
Эметуллах султан лежала на высоких подушках, укрытая до пояса расшитым одеялом. Лицо её было белее этих подушек, глаза закрыты, а дыхание — слабое и прерывистое.
— Валиде... — тихо позвал Махмуд, касаясь края одеяла.
Валиде султан медленно, с усилием, открыла глаза. Взгляд её был мутным и тяжёлым, но когда он упал на двух мальчиков, стоящих у её постели, в нём мелькнуло что-то тёплое, живое. Она попыталась улыбнуться, но губы её лишь слабо дрогнули.
— Махмуд... Осман... — голос её был едва слышен, похож на шелест сухих листьев. — Вы пришли...
— Мы пришли, валиде, — ответил Махмуд.
Он опустился на колени у изголовья, рядом с дядей султаном Ахмедом, и только теперь позволил себе взглянуть на бабушку вблизи. То, что он увидел, заставило его сердце сжаться от боли. Это была уже не та властная, величественная женщина, которая наставляла их, когда они были детьми, которая рассказывала им ночами истории о великих завоеваниях предков, которая держалась так прямо, что даже визири склонялись перед ней ниже, чем перед султаном.
Перед ним лежала старая, больная женщина. И Махмуд вдруг с острой ясностью понял, что она может уйти. Совсем. Как отец. Как те, кого он уже потерял.
— Валиде, — прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает ком, а глаза начинает жечь. — Не оставляйте нас.
Он не смог сдержаться. Одна слеза, горячая и солёная, скатилась по его щеке и упала на край одеяла. Махмуд быстро, почти сердито, смахнул её ладонью, словно стыдясь своей слабости. Шехзаде не плачут. Так учила его сама Валиде султан. Но сейчас ему было всё равно.
Осман, увидев слезу брата, вдруг всхлипнул и бросился к бабушке, обхватив её руку своими ладошками.
— Не уходите, валиде! — его голос звенел от детского отчаяния. — Мы не сможем без Вас, ведь Вы наша опора. Только не уходите!
Валиде султан медленно перевела взгляд на младшего внука. В её глазах, мутных от слабости, блеснула слеза. Она с трудом приподняла свободную руку, ту, которую не держал Ахмед, и её дрожащие пальцы легли на русые волосы Османа.
— Тише, дитя моё... — прошептала она. — Тише...
Она погладила его по голове, и в этом жесте было столько любви и прощания, что Ахмед, наблюдавший за этим, отвернулся, чтобы племянники не увидели его лица.
Осман поднял голову. Он смотрел на бабушку, и в его детских ещё глазах уже читалась та тяжёлая решимость, которая позже сделает его жестоким. Но сейчас в них была только мольба.
— Ты нужна нам, бабушка, — сказал он, и голос его стал твёрже, хотя слезы всё ещё блестели в уголках глаз. — Кто защитит нас... — он запнулся, не договорив.
От тех, кто уже примеряет твои покои, хотел сказать он, но не сказал. Он был слишком юн, чтобы знать это наверняка, но достаточно взрослым, чтобы чувствовать.
Эметуллах султан посмотрела на старшего из внуков, на этого мальчика с глазами взрослого мужчины, и что-то дрогнуло в её груди. Она сделала усилие, огромное усилие, и её рука, лежащая на голове Османа, слегка сжалась, а другая, которую держал Ахмед, слабо ответила на пожатие сына.
— Аллах милостив... — прошептала она, и в этом шепоте слышалась последняя надежда. — Я... я ещё с вами.
Она закрыла глаза, силы оставили её. Дыхание её стало тяжёлым, но она дышала. Она была здесь. Пока ещё здесь.
Ахмед наконец поднял глаза на племянников. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в нём была твёрдость старшего, который должен держаться ради младших.
— Садитесь, — тихо сказал он, кивнув на подушки у постели. — Побудем с ней.
Махмуд, шмыгнув носом и смахнув непрошеную влагу ещё раз, послушно опустился на подушки рядом с дядей. Осман, не отпуская руки бабушки, устроился у неё под боком, как делал когда-то в детстве, когда она рассказывала ему сказки.
Светильники мерцали, отбрасывая длинные тени на стены. Где-то далеко, в других покоях, Бану хатун всё ещё примеряла изумрудный кафтан и улыбалась своему отражению. Но здесь, у постели Эметуллах султан, время текло иначе. Здесь была любовь. Здесь была боль. Здесь была жизнь, которая цеплялась за этот мир тонкими, как паутина, нитями.
И падишах и два мальчика держались за эти нити, боясь отпустить.
Во дворец приехала Хатидже султан. Весть о внезапной болезни матери застала её в своем дворце. Не дожидаясь разрешения, не слушая уговоров сопровождающих, она приказала немедленно готовить карету.
Её лицо, обычно приветливое и мягкое, сейчас было высечено из мрамора. Глаза, в которых горел огонь покойного отца, султана Мехмеда, не обещали никому пощады.
Она не пошла к покоям матери. Сначала она прошла в главный зал гарема.
Там уже собрались женщины. Услышав о прибытии дочери Валиде султан, они покинули свои комнаты и теснились у стен, шепчась и поглядывая на дверь. Бану хатун, извещённая своей верной Гюльшах, также поспешила в зал, накинув поверх домашнего платья тяжёлую парчовую накидку. Она держалась с достоинством, но в глазах её прыгали тревожные огоньки.
Хатидже султан вошла стремительно, как буря. Она остановилась в центре зала, обвела всех присутствующих долгим, тяжёлым взглядом, и в этой тишине каждый почувствовал — перед ними не гостья и не просто сестра султана. Перед ними — женщина, которая пришла брать власть.
— Мне доложили, — начала Хатидже, и голос её, звонкий и чистый, разнёсся по всему залу, не оставляя места ни для шёпота, ни для возражений, — что моя матушка Валиде Эметуллах султан, слегла от тяжёлого недуга.
Она сделала паузу, и взгляд её упал на Бану хатун, которая стояла чуть впереди остальных, явно считая себя главной среди присутствующих. Бану попыталась изобразить на лице скорбь, но вышло это у неё неубедительно.
— Я прибыла, чтобы быть рядом с ней, — продолжила Хатидже, переводя взгляд на остальных женщин. — И пока Валиде султан, не оправится от болезни, я буду управлять гаремом вместо неё.
В зале повисла мёртвая тишина. Женщины переглядывались, но никто не осмеливался произнести ни слова. Хатидже султан была не просто дочерью Валиде — она была сестрой действующего султана, и её слово имело вес, который никто не мог оспорить.
Бану хатун побледнела. Её губы сжались в тонкую нитку, руки, спрятанные в широких рукавах накидки, сжались в кулаки. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать — может быть, напомнить, что она, Бану, любимая фаворитка повелителя и мать его дочери, имеет право голоса, — но Хатидже султан опередила её.
— Я не потерплю возражений, — добавила она ледяным тоном, и в её словах прозвучала угроза. — Моя мать установила в гареме порядок, и этот порядок будет соблюдаться. Каждая из вас будет делать то, что ей положено. А если кто-то... — её взгляд вновь остановился на Бану, и в нём читалось такое презрение, что та невольно опустила глаза, — если кто-то думает, что болезнь Валиде султан — это время для интриг и строительства собственных планов, тот глубоко ошибается.
Она повернулась и, не сказав больше ни слова, направилась к покоям матери, оставив за спиной притихший зал, полный перешёптываний и испуганных взглядов.
Гюльшах, стоявшая позади своей госпожи, видела, как побелели костяшки пальцев Бану, сжимающих край накидки.
— Госпожа... — прошептала Гюльшах, но Бану резко оборвала её:
— Молчи.
И вышла из зала, не глядя ни на кого, с прямой спиной и побелевшим от ярости лицом.
В покоях Валиде султан всё было тихо. Шехзаде, утомлённые переживаниями, задремали прямо на подушках у постели бабушки. Ахмед, положив голову на край кровати, всё ещё держал руку матери, но глаза его слипались. Осман свернулся клубочком у ног, а Махмуд сидел, прислонившись к резной спинке, и смотрел на мерцающие светильники, борясь со сном.
Когда дверь тихо отворилась и вошла Хатидже султан поклонившись падишаху. Она подошла к постели матери, опустилась на колени и поцеловала её бледную руку.
— Я здесь, матушка, — прошептала она. — Я больше никуда не уеду.
Эметуллах султан, которая последние часы то впадала в забытье, то открывала глаза, медленно повернула голову к дочери. В её взгляде, ослабленном болезнью, вспыхнуло что-то — облегчение, гордость, любовь. Она попыталась что-то сказать, но голос не слушался её.
Хатидже погладила её руку и тихо произнесла:
— Всё будет хорошо, мама. Я уже распорядилась. Пока ты болеешь, я возьму управление гаремом на себя. Порядок будет сохранён. Никто не посмеет нарушить твои законы.
Чуть позже, когда Хатидже султан вышла из покоев матери, чтобы распорядиться о переносе своих вещей, к ней тихо подошла Афифе Калфа — верная служанка Валиде султан, которая служила ей ещё с тех времён, когда Эметуллах только вошла в гарем юной наложницей.
Афифе была женщиной лет шестидесяти, невысокой, с морщинистым, но живым лицом и острыми, всё замечающими глазами. Она была немой свидетельницей многих дворцовых тайн, и её преданность Валиде султан была безгранична.
— Хатидже-султан, — тихо окликнула она, низко кланяясь. — Ваша мать, Валиде султан... когда вы вошли в зал и объявили женщинам о своём решении, одна из служанок прибежала и рассказала мне.
Хатидже остановилась и вопросительно взглянула на Афифе.
— Я передала эти слова вашей матери, — продолжила Афифе, и в глазах её блеснули слёзы. — И госпожа моя... она улыбнулась.
Афифе помолчала, словно не решаясь продолжать, но затем всё же добавила:
— Я служу ей тридцать пять лет. И я знаю её улыбки. Сегодняшняя... она была не просто улыбкой облегчения. Это была улыбка гордости. Она гордится Вами, Хатидже султан. Как гордилась бы любая мать, видя, что её дочь выросла сильной женщиной, способной держать в руках то, что она сама строила долгие годы.
Хатидже султан, услышав эти слова, отвернулась к стене, чтобы Афифе не увидела навернувшихся на глаза слёз. Она справилась с собой быстро — она была дочерью и сестрой султана, и негоже ей было показывать слабость даже перед самой преданной служанкой.
— Благодарю тебя, Афифе, — сказала она, поворачиваясь обратно. — Передай матери, что я не опозорю её доверия.
Афифе склонилась в глубоком поклоне.
— Она знает, госпожа. Она всегда знала.
А когда Хатидже ушла, Афифе осталась стоять в коридоре, глядя ей вслед. Она вытерла набежавшую слезу кончиком платка и тихо прошептала:
— Хорошо, что она приехала. Хорошо...
В то время как Афифе Калфа говорила с Хатидже султан, в своих покоях Бану хатун металась по комнате, как тигрица в клетке.
— Она приехала! — шипела Бану, обращаясь то ли к Гюльшах, то ли к самой себе. — Явилась, как будто только её здесь и ждали! «Я буду управлять гаремом»! Кто дал ей право? Я мать дочери султана Ахмеда и ношу под сердцем сына падишаха.
Гюльшах молчала, понимая, что любое её слово сейчас может обрушить на неё гнев госпожи.
— Она дочь Валиде султан, — осмелилась тихо заметить Гюльшах. — И сестра султана...
— Я знаю, кто она! — Бану резко обернулась, и в её глазах горело бешенство. — А теперь эта... эта выскочка... — она не договорила, с силой сжав в руках подушку, словно это была голова ненавистной соперницы.
Она опустилась на диван, тяжело дыша, и долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Затем, словно приняв какое-то решение, она расправила плечи и, взяв себя в руки, произнесла уже более спокойным тоном:
— Что ж. Посмотрим, Хатидже-султан. Посмотрим, надолго ли тебя хватит. Болезнь матери — не повод забывать о личной жизни. Нужно шепнуть повелителю, чтоб устроил ей брак с одним из визирей. Рано или поздно ты уедешь Хатидже... А я... я никуда не уеду. Я буду здесь. И буду ждать.
Она улыбнулась, но улыбка её была холодной и хищной.
— Гюльшах, принеси кофе. И приготовь мой лучший кафтан. Не сегодня, так завтра, но я всё равно буду готова.
Гюльшах низко поклонилась и вышла, оставив госпожу одну в полумраке покоев, где пахло жасмином и горечью несбывшихся надежд.